Дядя Леня с тетей Ирой вряд ли соберутся. Все-таки Наташке только десять месяцев. И они специально поменяли свою однушку на Садово-Кудринской, на двушку в Сокольниках, правда, в деревяшке. Но для тети Иры с Наташкой главное — воздух. А воздуха в Сокольниках — хоть ротом ешь, как на даче. И ничего страшного, что с печным отоплением.
Пол-Москвы еще с печным отоплением. И у нас «голанка» из коридора топится. На Никицкой вообще — печка с изразцами.
Парочку раз съезжаю на своем велике от калитки к дому. С горки лететь хорошо, а потом его в горку на себе переть — пупок надорвешь! Можно даже грыжу заработать, как у бабушки Адельсидоровны.
Сейчас отдышусь и еще чего-нибудь придумаю.
Может, Аня приедет, а может, даже бабушка Лизаветниколавна. Она просто так не ездит! Я еще в прошлый раз намекал на самокат. Это ведь она подарила мне велосипед. Хто ж виноват, что у него теперь цепь соскакивает? Мы с бабушкой даже на завод ездили «к черту на кулички», на трех трамваях.
Теперь я расскажу, как это было на самом деле.
В проходной нас задержал минцонер с винтовкой.
— Чё надо? Пускать на объект без пропуска не положено.
Бабушка объяснила, что мы приехали на трех трамваях, чтобы поменять поломанный велосипед на хороший. Минцонер заявил, что мы чокнутые, но все-таки повертел ручкой от телефона и сказал в трубку:
— Позови Фимыча! Сама дура! Тут одна гражданочка сообчает о вредительстве…
Через несколько минут в проходную примчался Колобок, который представился главным инженером передового социалистического предприятия.
— Михаил Ефимович, с вашего разрешения.
— Елизавета Николаевна. Если нужно, могу показать паспорт.
— Паспорт не надо, — заявил Колобок. Так какие у вас претензии, гражданочка, к нашему передовому социалистическому предприятию?
Бабушка сказала, что к передовому социалистическому предприятию у нее нет никаких претензий. Просто она купила внуку в подарок велосипед, а у него сразу стала соскакивать цепь.
Колобок стал внимательно рассматривать мой велосипед.
— Ну и когда был приобретен этот экземпляр?
У нас на счастье оказался чек из магазина, потому что моя бабушка никогда ничего не выбрасывает. Толстый дядька рассмотрел сначала чек, а потом набросился на меня:
— Расскажите нам, молодой человек, как вы занимались вредительством и ухитрились сломать это замечательное изделие нашего завода?
А я никаким вредительством не занимался, просто один раз чикнулся об стенку во дворе, когда соревновался с мальчиком, у которого был велосипед американский, со свободным ходом и тормозом на руле.
Может, и не надо было это рассказывать? Но не мог же я соврать, да еще при бабушке?!
Дядьке явно понравился мой рассказ. Он сразу повеселел от удовольствия!
— Вот видите, мадам, ребенок сам сознался. Обратите внимание — без всякого насилия с моей стороны. Какой воспитанный, хороший мальчик! Но менять ваш велосипед на новый, к сожалению, оснований нет. Попробуйте обратиться в мастерскую, хотя наша конструкция не рассчитана на то, чтобы врезаться в стенку. Надо внимательно читать инструкцию.
Нам с бабушкой сразу стало стыдно, что мы даже не заглядывали в инструкцию, но главный инженер вдруг смилостивился и пригласил нас посмотреть, где делают не только велосипеды для маленьких, но и мотоциклы для больших.
— Мне што. Мне плювать, — выговорил минцонер.
— Пропустить! — скомандовал Колобок. И нас пропустили.
Так я впервые в своей жизни увидел передовое социалистическое предприятие… Станки грохотали. Люди бегали как очумелые. В углу блестела стайка синеньких велосипедов, как две капли воды похожих на мой зелененький. И цепь у них, наверное, не соскакивала…
Мы думали с бабушкой, а вдруг главный инженер раздобрится, как в сказке бывает, и поменяет наш велосипед на новенький. Но Колобок не раздобрился.
Пришлось нам ехать обратно на трех трамваях с поломанным велосипедом.
«Несолоно хлебавши» — как сказала тогда моя любимая бабушка.
А для меня этот день остался на всю жизнь, потому что настоящий завод это тебе не сказка про тысячу и одну ночь. Но тоже страшно очень…
Вот бы искупаться сейчас на Яузе! Да разве их уговоришь? Нальет Адельсидоровна воду из колодца в ванночку. Брызгайся на здоровье. Но я уже не такой маленький. Пора и плавать учиться. Вот если бы на даче жила не Адельсидоровна, а Лизаветниколавна, она бы меня обязательно окунула в речку. А так жить — одна скукота!
И в этот момент примчалась моя дорогая мамочка на дяди-Лениной «эмке». Она была такая бледная, с ненакрашенными губами. Мама сказала, что началась война и нам надо быстро-быстро собираться в Москву.
Азохенвей
— Вот видишь, дедушка, а ты говорил… — победоносно заявил я.
Адельсидоровна стала причитать и плакать:
— Азохенвей! Азохенвей! Какой колоссальный ужас!
Дедушка сказал, что быть этого не может, потому что в газетах написано…
— Да перестаньте вы с вашими газетами! Вечно вы говорите какие-то глупости! По радио уже сообщили. Собирайся немедленно! Машина ждать не может.
Я первый раз видел такую маму. Она… накричала на дедушку.
Азохенвей, ахала бабушка, азохенвей…
Только я не понимаю, почему такой колоссальный «азохенвей»?
Ведь бабушка сама рассказывала, как в прошлую войну пришли в Минск немцы, был полный порядок. Евреев даже пальцем не тронули.
Нет, вы только послушайте, как говорила моя бабушка Адельсидоровна еще неделю тому назад:
«…Перестаньте сказать плохо про немцев. Это очень культурная нация. А вот когда они ушли, тут же город схватили поляки. Начались форменные погромы и ужасное насилие. Вы знаете, я сама выросла в Варшаве и до шестнадцати лет понятия не имела ни одного слова по-русски. Но там, на Ерусалимских аллеях, были одни поляки, а здесь уже другие.
…Когда начался обстрел, мы спустились в подвал нашей фабрики. Вдруг заходят к нам два солдата и такой молодой элегантный офицер. Он посмотрел на нас во все глаза и скомандовал: „Проше, пане, злато!“
Моя мама прекрасно говорила по-польски и объяснила этому офицеру, что с нами нет никакого золота. Тогда тот элегантный негодяй (тут моя воспитанная бабушка жутко ругается по-польски) берет пистолет и стреляет в потолок. Пах! Пах!..
Что делает моя умная мама? Она страшно кричит и хватает себя за это место. Ну, поляки не такие дураки и сразу догадываются, в чем секрет. Они переворачивают пожилую женщину вверх дном и находят в чулке зашитый мешочек с бриллиантами. Все семьдесят восемь каратов! Целое состояние».
Бабушка переходит на свой еврейский и начинает сморкаться.
«…Пардон, — заявляет этот элегантный негодяй совсем по-русски, — а вы еще хотели морочить мне голову. — Тут бабушка опять ругается по-польски. — Через пять минут времени моя мать была уже бедная женщина…»
Сколько раз я слышал от Адельсидоровны эту печальную историю! И мне всегда было жалко мою прабабушку и ее семьдесят восемь каратов. Если бы у нас сейчас были эти караты, мы бы всю дорогу не бедствовали. И мне купили бы наконец детский велосипед со свободным ходом.
— Особа была слаба на передок, — заметил тогда дядя Леня. — И у мадам сдали нервы.
Умерла эта «бедная женщина» совсем недавно. Я даже помню когда. Позапрошлым летом. Ей было уже скоро сто лет. И она работала кассиром в магазине уже при советской власти. Сюда в Москву она никогда не приезжала.
Адельсидоровна ездила в Минск на похороны и привезла оттуда целое эмалированное ведро вот с таким крупным крыжовником. И еще вилки, этот чайник и вазочку. Хотите, я пойду в дом и покажу вам эту вазочку?
Вот уж действительно «азохенвей»!
Эники-беники ели вареники…
Дедушка с бабушкой остались в Лосинке, а мы помчались в Сокольники.
День первый
Долетели быстро. Даже не укачало. Хотя от бензина в машине меня всегда тошнит.
А в Сокольниках уже был большой шухер.
На каланче ходил пожарник в тулупе, в каске и с ружьем. В двадцать четвертое отделение, которое в нашем же дворе, пачками водят прохожих в шляпе.
Прошел слух, что в Москву немцы бросили целый десант. А в кино всегда показывали шпионов в шляпе. Вот и стали хватать на улице всех, кто вырядился на воскресенье.
Как только появляется в небе какой-нибудь самолет, ребята замирают с открытым ртом. А потом тут же несутся как угорелые в сторону парка. Шпионы ведь наверняка будут прятаться там в кустах. Я, канешно, тоже стал гонять вместе со всеми. Красота! Разве сравнишь с Лосинкой!
Папа идет в гастроном к метро и приност вот таких два куска сала по восемьсот грамм, под названием «шпик».
— Как раз, эт-самое, до конца войны хватит.
