— Как раз, эт-самое, до конца войны хватит.
Вообще-то в нашем доме шпик никто не ест.
А зачем лопать это жирное сало, когда в магазине всего завались. И тебе колбаса краковская, икра паюсная, лососина. Ну все, что твоей душеньке угодно. Просто скатерть-самобранка! Я лично больше всего люблю красную икру или баклажанную. Одна бабушка делает судак заливной, а другая бабушка на праздник обязательно готовит фаршированную щуку. Вообще, говорят у нас в семье, с едой в Москве стало почти так, как до революции. Были бы только деньги.
Но деньги есть не у всех. У меня, например, их совсем нет. Дают иногда гривенник на томатный сок, и всё. Тяжело быть ребенком, даже в мирное время!
А теперь начинается другое, военное время.
Что будет?
Поживем — увидим.
Чепуха на постном масле
Ночью объявляют тревогу.
Мы с мамой побежали в метро, а папа остался дома. После того, как он «посидел в командировке» и ему сломали ребра, папа уже ничего не боится.
— Когда сажают копчиком на уголок табуретки, эт-самое, или бьют по почкам сапогами, эт-самое, — тут можно сказать уже «дрек мит пфефер»…
Только это выражение он и знал на бабушкином «идише». За то про «еврейское говно с перцем» он вспоминал при каждом удобном случае.
И обязательно прибавлял «это самое».
— …И то, я ничего им не подписал, эт-самое. А бомбежка — это абсолютная чепуха на постном масле. Хреновина!
Бабушка всегда говорит:
— Костя! Перестань ругаться! Ты уже не в тюрьме.
Мама ужасно обижается, когда папа ругается при ребенке, и у нее тут же портится настроение.
Папа просит прощения:
— Котенька, эт-самое. Ну прости меня, пархатого еврея. Просто с языка слетело.
Если у мамы тут же не поправляется настроение, папа начинает бить посуду. «Кузнецовские» тарелки из дедушкиного сервиза летят на пол. Раз! Даже мамин любимый чайник-павлин раскокал!
В общем, начиналась катавасия, я плакал навзрыд. Тут ко мне бросались с двух сторон родители.
— Ну успокойся, сынище-парнище. Чего ты так расквасился?
А я рыдал и приговаривал: «Только не разводитесь. Только не разводитесь. Пожалста…»
— С чего ты взял? — тут уж удивлялась мама. — Мы вовсе не собираемся разводиться. Откуда ты это выдумал? Опять набрался разных гадостей от Серебряных?!
Это она ко мне.
Серебряные — это наши соседи по дому в Сокольниках.
— Видишь, до чего ты довел ребенка?
Это она к папе.
Тут они обыкновенно мирились и целовались.
Такая у нас дома случалась в мирное время чепуха на постном масле!
Но сегодня мама даже внимания не обращает на папину руготню.
В метро было полно народу. Поезда не ходили. Можно было спуститься в туннель и посидеть на рельсах. Совсем не страшно. Только очень спать хочется. Но на холодной рельсе спать неудобно.
К утру дают отбой, и мы идем обратно домой.
Когда входим в комнату, мы видим жуткую картину.
Папа стоит на столе, бьет щеткой в потолок и кричит:
— Пшла вон! Пшла вон!
Оказывается, как только мы ушли спасаться в метро, папа приготовил себе ужин и сел за стол выпивать и закусывать. Вдруг откуда ни возьмись прибежала в комнату мышь и стала скрябаться.
А мой папа, который никого и ничего не боится, оказывается, не любит мышей. Он взял щетку и запрыгнул на стол.
Мы были в метро всю ночь. А папа стоял на столе. Вместо того чтобы пить и закусывать. Мышь убежала только перед нашим приходом.
Сначала, рассмеялась мама, потом засмеялся папа, а потом уже я, за компанию. Спать никто не хотел. Мы стали завтракать, пить чай и смеяться вместе.
А тревога, оказывается, была игрушечная. Понарошку!
На следующий день по нашей Четвертой Сокольнической поехали машины с красноармейцами.
На тротуаре — полно народу. Они стоят молча, женщины машут руками и вытирают платком глаза. Какая-то тетка объясняет:
— Ворошиловские казармы едут. На фронт, родимые…
На углу — наш знакомый священник Введенский.
В полном «облачении» — как выразилась Адельсидоровна.
Это значит, как в церкви на молитве. Я знаю, его церковь — рядом с парком. Меня туда, еще раньше, бабушка Лизаветниколавна водила. А теперь Введенский стоит на углу 4-й Сокольнической и крестит все машины подряд, когда они заворачивают в сторону вокзала. И никто его не забирает в милицию. Одна за одной. Одна за одной. Медленно, мимо каланчи, по Русаковской улице.
Чтоб сказка стала былью
Мы рождены,Чтоб сказку сделать былью,Преодолеть пространство и простор.Нам разум дал стальные руки-крылья,А вместо сердца — пламенный мотор!
Такая у нас была любимая детская песенка. Ее часто пели взрослые по радиво…
Скоро по Москве проползло гадское слово э-ва-ку-а-ци-я.
Товарищ Сталин велел вывезти всех детей из города. Чтобы не путались под ногами!
Я полюбил товарища Сталина еще до войны. После мамы, папы и бабушки Лизаветниколавны товарищ Сталин у меня на первом месте. Я даже видел его один раз.
А получилось так.
Папа взял меня с собой на демонстрацию Первого мая. Мы пришли в шесть утра на Неглинку к Вэгэкэо, где тогда была папина работа.
А Вэгэкэо, это место, где собираются наши знаменитые эстрадные артисты, которые не сидят в тюрьме, а выступают с большими концертами. Так, по крайней мере, мне объяснял мой папа по дороге.
У Вэгэкэо уже стояла большая толпа, и все друг друга знали. Обнимались, целовались, кричали. А папа мне на ухо называл имена:
— Этот дядька — Леонид Утесов… Эта тетка — Клавдия Шульженко… Самый толстый — это Гаркави, лучший конферансье… Его бывшая супруга Русланова — исполнительница народных песен «Валенки, валенки — неподшиты, стареньки…» Кэто Джапаридзе — «Мой костер в тумане светит, искры гаснут на лету…» Вон сама Пантофель-Нечецкая — «Соловей наш соловей!»…Вон там смотри — Смирнов-Сокольский — великий книгочей… Как-нибудь сходим к нему на проферансик… Железный Цфасман — барабанит на рояле, только струны летят… После правительственного концерта опять пошел в гору. Миронова со своим Менакером — шикарная женщина! Могла, между прочим, стать твоей мамой… Запоминай, эт-самое, сынище-парнище. Весь бомонд сегодня на демонстрации. Потом расскажешь — завидовать будут.
Я уж не стал расспрашивать, кто такой «бомонд». И так ясно!
Только одна встреча чуть было не испортила настроение.
Когда стали раздавать флаги, шарики и портреты вождей вдруг явился еще один дядя.
— А вот и Адольф… Явился не запылился…
Один раз в Сокольниках я почему-то проснулся среди ночи. Я ведь сплю за шкапом. А ночью меня еще загораживают ширмой. А родители спят вон там, в другой части комнаты. Между печкой и роялем. Чтобы меня не разбудить, они говорят по ночам шепотом. Отец опять рассказывает про тюрьму.
— …Первый следователь был, эт-самое, настоящий босяк. Он не допрашивал, он просто бил. А его начальник, когда заходил в кабинет говорил одно и тоже: «Бить, бить и бить. Пока не подпишет…»
…И можешь себе представить, били без остановки. А к утру следователь вдруг заявил: «Я сейчас устрою тебе очную ставку, сука упрямая. Ты у меня еще попляшешь». И тут приводят в кабинет Адольфа. Ну, ты знаешь Адольфа…
Мама Адольфа знала, потому что он был женат на сводной сестре нашей тети Муси. Я тоже знал эту сестру Лизу, которая тараторила как пулемет и устраивала на елку в Дом работников искусств.
— …Когда его втащили и поставили к стенке, я, эт-самое, его сначала даже не узнал. Лица на нем не было — кровавый блин. Глаза выкатились. Брюки свалились. Он их все время одной рукой подхватывал, эт-самое. Представляешь картинку! Этот пижон с иголочки, со спущенными штанами… У нас прежде всего отбирали ремни, эт-самое, чтобы никто сам не повесился…
Отец даже захохотал, а потом закашлялся. Но мама не рассмеялась.
— …Адольф тут же стал кричать: «Это он меня завербовал, это он! А я не хотел, я за советскую власть горой. Товарищ следователь! Это он меня вербовал. Я вам докладывал, товарищ следователь…» — «Я тебе не товарищ, сука продажная, — закричал мой босяк. — Я тебе гражданин следователь!»
…И в подтверждение припаял сапогом ему по яйцам, эт-самое.
Папа опять хохотнул. Мама шикнула:
— Тише ты, ребенка разбудишь. Не надо ему знать такие вещи…
Я лежал тихо как мышь и не понимал, почему отец смеется.
Взрослые вообще часто смеются, когда надо плакать.
Папа тихонечко, уже почти что шепотом продолжал:
— Ну видишь теперь, Константин Бенцианович, отпираться бесполезно. Хочешь, позвони своему сынишке? Ладно, сейчас поздновато. Утром я тебе разговор устрою. Итак, дорогуша, я за тобой записываю: «Был наймитом английской разведки и вовлек в преступный сговор…»
