Мы с ребятами голову сломали. Думали, что с Гитлером делать, когда война кончится и его товарищ Сталин наконец поймает.
Котик предложил — посадить его, окаянного, в стеклянную клетку и возить по всей стране, пока не сдохнет. И чтобы каждый мог подойти и плюнуть в этого черта. Вот будет здоровски!
Я себе эту картинку ясно нарисовал. Представляете? Сначала идут барабанщики. Много-много барабанщиков — цельный оркестр. Потом едет по Советской тележка с клеткой. Сама едет — без никакой лошади. По бокам — караул! Сабли наголо! А кругом народ — тьма-тьмущая. Фашист с усиками кричит из клетки: «Хайль Гитлер!» А народ подбегает и плюет. Харкает прямо в лицо этому гаду. Ну как вам моя картинка?
Мы во дворе даже тренироваться стали — кто дальше заплюнет. Дальше всех у Котика получалось…
Бои местного значения
Нащет Гитлера, знаете, это вопрос будущего, а у нас, под боком, есть настоящий враг. Это Секиль.
Он ходит в летчицкой шапке, и кожанка на нем летчицкая. У него своя команда, а у нас своя. Во двор он к нам не сунется. Это ясно. А вот на улице?! До перекрестка наша территория, за поворотом до Урала — ихняя. Весь вопрос в том, кто главный на всей улице. Мы считаем — Котик, а они — Секиль. Я даже не знаю, пионер он или нет.
Во дворе вообще никто не думает про пионерский отряд. Даже не спрашивают, еврей ты или нет. Какая разница, если ты все равно вакуированный? Главное — ты за «Форштад» или за «Аренду».
Все мальчишки города Чкалова делились четко. Тут можно было погореть ни за что ни про что, если ошибешься с паролем. Я так однажды здорово влип, когда ко мне первый раз подошел Секиль со своей командой и спросил:
— Ну, пацанчик, ты за кого? За «Форштад» или за «Аренду»?
А я еще не знал, что надо говорить и ответил наобум: за «Аренду». И тут же схлопотал в ухо. После той трагической ошибки Секиль гонялся за мной целый год. Выручали только быстрые ноги. Я ведь лучше всех бегал «в колдунчики» еще в Сокольниках. А «в колдунчики», знаете, каким надо быть вертким, чтоб тебя не осалили? Раз — сюда, потом раз — туда! Сразу запыхаешься. Интересно, играл товарищ Сталин «в колдунчики», когда был маленький? И спросить не у кого.
— Имей в виду, по уху можно схлопотать в любом возрасте, — так сказал дядя Леня.
Только теперь я понимаю, какой это был умный человек.
Хотя тетя Ира всегда считала, что дядя Леня не такой умный, как дядя Митя. Тогда, я не понимаю, зачем тетя Ира вышла замуж за дядю Леню, если дядя Митя умнее дяди Лени?
Вечно эти взрослые что-нибудь напутают, и мы, дети, должны за них расхлебывать. А жить когда?
Ну, так вот. Я решил на всю жизнь уже никогда не торопиться с ответом. Сначала надо крепко подумать. Кто свой, а кто чужой. Где «Форштад», а где «Аренда».
Да еще этот Секиль все дороги перекрыл. То из магазина выскочит, то прямо из-за угла!
У нас в городе шла будь здоров какая война!
Может, и у взрослых такая же катавасия? Мы считаем, что главный — товарищ Сталин, а немцы считают, что главный — товарищ Гитлер.
— Все евреи рвутся в начальники. Другим — ходу не дают. Из-за них весь сыр-бор, — авторитетно сплюнул сквозь зубы Котик. — Возьмем за пример: ихний Иуда подсуетился и на Христа нашего настучал. Чтоб на его место сесть. Это уж как пить дать!
— Когда? — ошеломился я.
Делаю вид, что про Иуду слышу первый раз.
— Когда, когда — в позапрошлые года!
У нашего командира все сведения из первых рук.
Я повторил дома слова Котика. Но Адельсидоровна возмутилась:
— Тогда почему-таки народ выбрал на первую роль товарища Ленина, а не товарища Троцкого? Имей в виду, Троцкий был стопроцентный еврей. Это он выиграл революцию в Петрограде.
Бориспалыч добавил, наверное из газеты:
— После Гражданской войны он поставил в Москве памятник Иуде «как первому борцу за освобождение рабочего класса».
Значит, опять нескладушки-неладушки! Надо бы у взрослых этот вопрос до конца выяснить. С женщинами говорить о серьезных вещах бесполезно. Таисия в школе только раскричится: Не ее это «собачье дело».
Не ее дело… Не ее дело… А чье это, с позволения сказать, дело? Дедушку не спросишь, он будет нервничать. От нервов может быть даже удар в голову. Павлуша закончил два института и самый образованный в нашей семье, но он занят своей новой постановкой с тетей Машей. Когда придет случай, я обязательно выспрошу у дяди Лени насчет евреев, Иуды и товарища Троцкого. Все-таки он сам скакал на коне в Гражданскую войну и должен разбираться в людях.
Дядя Павлуша вечером сказал:
— За что я безумно люблю театр? На сцене самый последний дурак может оказаться великим умником. А самый большой подлец может объявить себя Пророком или даже Верховным главнокомандующим.
Я не знаю, кого он имел в виду.
По радио передавали плохие новости. От Ани мы получили первое письмо.
Первое письмо от Ани
Письма из Москвы приходили редко. Даже не каждый месяц. Каждый месяц только приходили телеграммы от папы: «Все в порядке целую Костя».
В телеграммах ни запятых, ни точек не пишется. Для экономии. Вот бы в школе так сделали, для экономии!
Но понять из телеграммы ничего нельзя, какой там в Москве порядок. А вот когда приходили письма от бабушки Лизаветниколавны или от Ани — все становилось ясно. Поэтому писем ждали все с нетерпением и на дню по два раза спрашивали.
Приходит мама с работы и первым делом спрашивает:
— Приходили письма?
Как будто письма сами ходят!
Бабушка приходит с базара и тоже спрашивает у меня, а нет ли письма.
Дедушка приходит с прогулки и спрашивает только про последние известия по радио. Про письма он никогда не говорит. Дедушку интересуют только сводки Совинформбюро и газеты. Даже любимый Карл Маркс отошел теперь на второй план.
Бабушка ему не раз выговаривала, чтобы он бросил читать газеты, потому что от газет портятся глаза. И повышается давление.
И вот наконец пришло письмо. Даже целых два.
Бабушка написала коротенькую записочку. Она волнуется, как я учусь. И как я ем. А про себя ничего не написала. Зато Аня расписала все, и мы узнали, какая у нас героическая бабушка.
Мы сидим вечером вокруг коптилки, и мама читает в третий раз письмо от Ани:
«…Москву стали бомбить сразу, как только вы уехали. Почти каждую ночь. В бомбоубежище никто не ходит».
— Наверное, сидят в темной комнате под сводом. Думают, что свод непробиваемый, — замечает дядя Павлуша.
«…Дежурим в подъезде и на крыше. На днях наша бабушка залезла на чердак и тушила там зажигалки в кадушках с песком».
— Уж как она их тушила, я даже представить себе не могу. Лопаткой или руками? — удивляется мама.
«…Елизавета Николаевна сама погасила уже восемь зажигалок. Поэтому наш дом и не загорелся. А вот в большой дом, который выходит на улицу против Театра Революции, попала фугасная бомба. Сережа сидел в этот момент на крыше и как закричит: „Упал большой дом… Упал большой дом!“».
— Они хотели, наверное, разбомбить Театр Революции, — решил дядя Павлуша.
Про Театр Революции постоянно говорят в нашем доме. Потому что там работает актриса Бабанова, которая играет в «Собаке на сене». Но это еще надо посмотреть, кто лучше — тетя Маша или Бабанова?
Во всяком случае, в «Революцию» немец не попал, как пишет Аня. Вот «Вахтангова» на Арбате разбомбили.
«…А… еще упала бомба на Тверской бульвар, прямо в памятник. Тимирязеву оторвало голову, и она улетела на крышу».
— Представляю, что они там переживают сейчас, — захныкала Адельсидоровна.
Но главное — наша бабушка Лизаветниколавна даже в такой исторической обстановке не растерялась, а потушила восемь зажигалок. Просто уму непостижимо!
Вообще все решили, что с моей бабушкой творится что-то несусветное. Она теперь не ругает товарища Сталина и всю советскую власть. А ругает только Гитлера.
Когда я крепко сплю, ко мне заглядывает Лизаветниколавна.
Потом, из Аниного письма, я узнаю, что на Москву в ту ночь опять был налет. Попали в консерваторию. Но с «обратной» стороны.
Мама, канешно, ужасно расстроилась. Оказывается, она и училась там, с «обратной» стороны.
Обыкновенная жизнь
В «магазин напротив» гоняю по два раза, почти каждый день. Канешно, когда есть свободное время. Но все без пользы! На полках — хоть шаром покати. Или, по-нашему говоря, фиг с маслом.
Куда-то подевались даже соль и спички — ума не приложу.
Уже нет ни «Дели», ни «Беломора», а мама с тетей Ирой сами набивают табаком пустые гильзы.
Уже на рынке ничего за деньги не продают, а надо менять продукты на вещи. Только «вещи» очень быстро у всех кончились. Какие могут быть запасы у вакуированных?
Уже в школу приходится ходить в пальто, застегиваться на все пуговицы и заматывать горло шерстяным шарфом. Ужас какой-то!
