Драматична история его пациента д-ра Горация Фринка (Фрейд хотел, чтобы тот стал американским продолжателем дела психоанализа) и его подруги Анжелики Бижур. Именно Фрейд в конечном итоге способствовал тому, чтобы оба решили развестись со своими супругами и поженились. Но их брак был заключен, что называется, под несчастливой звездой. Бывший муж Анжелики вскоре умер от рака, а Дорис Фринк — от пневмонии. У самого Фринка началось нервное расстройство, и новообретенная возлюбленная оставила его. Он дважды лечился в психиатрической клинике, пытался покончить с собой, но прожил еще 12 лет, скончавшись от сердечного заболевания в 53 года.
История выглядит не слишком красиво. Однако кто может точно сказать, какова доля вины психоаналитика, имеющего мужество брать на себя ответственность, и какова доля вины людей, позволяющих другим перестраивать их судьбу? Вторжение в чужую жизнь всегда рискованно — но разве не этим изо дня в день занимаются, так или иначе, педагоги, врачи, родители, общество?
Столь же кардинальным было влияние Фрейда на любимую младшую дочь Анну, для которой он избрал роль преемницы. Застенчивая молодая женщина сделала психоанализ своей профессией. В письме 1922 года, написанном, когда Анна уезжала из Вены на 11 дней, он признается, как скучает по ней, и добавляет, что уже давно жалеет, что она все еще не замужем. Притом, что ее братья и сестры состояли во вполне удачных браках. Психоанализ Анны он проводил сам, и это продолжалось три с половиной года. Многие десятилетия этот факт не упоминался в публикациях. Со временем Анна открыла собственную практику (она занялась изучением детской психологии и принимала малышей в кабинете по соседству с тем, где Зигмунд принимал их родителей). И страшно ревновала отца к его «приемным детям» — ученикам. К тому времени все старшие братья и сестры Анны разлетелись из родного гнезда, и Фрейд о них совсем не вспоминал. Ведь свои отцовские чувства он давно перенес на молодых коллег, «родных по духу, а не по крови». Правда, требовал взамен полнейшего подчинения и абсолютного признания собственной правоты.
Считается, что теория неврозов Фрейда в значительной мере основывается на его собственном опыте, он писал, что «главным моим пациентом был я сам». Существует предположение, что гениальный психиатр страдал от глубокого вытесненного чувства вины, которое, в конце концов, в соответствии с тогдашними и сегодняшними теориями, привело его к мучительной смерти от онкологического заболевания (утверждают, что это болезнь психосоматическая, имеющая источником психологический конфликт).
Известный современный исследователь В. Лейбин считает, что корни этого чувства вины — в раннем детстве, и называет две причины. Одна — «семейная тайна: второй брак отца с некоей Ребеккой, о которой мало что известно», догадка Зигмунда «о каком-то неблаговидном поступке отца, за который он принял на себя часть вины». Вторая причина — смерть восьмимесячного брата Юлиуса. Известно, что Фрейд сообщал о «самоупреках», порожденных этим событием. Исследователь делает отсюда далеко идущие выводы. Но существуют еще два немаловажных фактора, которые могли вызывать, возможно, чувство вины куда более сильное.
Один — неоднократные драматические ситуации, связанные с вмешательством Фрейда в судьбы людей. А другим, менее очевидным фактором мне представляется шок от собственного открытия. Каково было Фрейду, декларировавшему ясность, дисциплину и самоконтроль, обнаружить, что в человеке таятся неизведанные бездны, неуправляемые механизмы (пользуясь сегодняшним фантастическим сравнением, в твоем теле поселился «чужой»…) и, что особенно возмутительно, сам автор открытия отнюдь не является исключением.
А исследования открывали все новые глубины, тайны, противоречия… Они не укладывались в рамки стройного классического психоанализа. Это понимали его ученики, создавая собственные теории (в случае Юнга — не менее гениальные). Это не желал принимать Фрейд — и отвергал своих бывших последователей. Логичным завершением стало неприятие и себя самого.
Впрочем, создатель психоанализа прожил 83 года — возраст вполне почтенный. Кто знает, что он думал (и думал ли) о том, что ждет его за этой дверью — еще одной дверью, единственной, которую открывает в конце концов всякий человек, кто бы он ни был…
* * *
Настало время вспомнить о еврейском происхождении мыслителя, который сам вспоминал о нем достаточно редко. Дед Фрейда Шломо и прадед Эфраим были учеными раввинами, отец вырос в хасидской общине. Сигизмунд-Шломо получил хорошее еврейское образование, а в день его 35-летия отец преподнес ему семейную Тору с посвящением на иврите.
Зимой 1902–1903 годов Шолом-Дов-Бер Шнеерсон, пятый Любавичский Ребе, совершил с сыном поездку в Вену для консультации с известным профессором. Встреча имела последствия для обоих: один получил помощь, которой искал, а другой… По всей вероятности, встреча с ребе вызвала у Фрейда шок, в результате которого он, пусть и на короткое время, вернулся к своим корням. Внешне Фрейд вел жизнь скептически настроенного еврейского интеллектуала. Но существовал и иной Фрейд, который раскрылся во время встреч с ребе и использовал в своем творчестве идеи хасидизма. В 1931 году, в ответ на поздравление с 75-летием, он пишет главному раввину Вены, что, к своему удивлению, обнаружил, что «где-то в душе, в потайном уголке, я — еврей-фанатик». В конце жизни им написана весьма спорная работа «Моисей и монотеизм».
За много лет до того, в письме одному из коллег-евреев, который хотел крестить своего сына, Фрейд недвусмысленно заявлял: «Если вы не дадите своему сыну вырасти как еврею, вы лишите его таких источников силы, которые не могут быть замещены ничем другим. Пусть он борется с жизнью как еврей, а вы — помогите ему обрести всю ту силу, которая ему для этого понадобится. Не лишайте его этого преимущества». А еще в 1909 году он говорил Карлу Юнгу, что тот призван стать Иисусом Навином, который завоюет обетованную страну психоанализа, куда ему, Фрейду, подобно Моисею, не суждено вступить. Артуру Шницлеру, в ответ на поздравление с 70-летием, он писал: «Эмоционально еврейство все еще весьма существенно для меня», а издателю швейцарско-еврейского еженедельника: «Я всегда очень сильно ощущал родство со своей расой и укреплял это чувство в своих детях…» Когда местное отделение Еврейского научного института приветствовало его прибытие в Англию, он ответил его членам весьма решительно: «Вы, несомненно, знаете, что я всегда охотно и с гордостью принимал свое еврейство, хотя мое отношение к любой религии, включая нашу, критически негативно».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
