ведут. Как же мне повезло встретить такую нежную, такую понимающую женщину, как Диана! Говорить с ней так легко, не нужно ничего придумывать…»
– Карина, я не могу принять то, что отец так рано ушел от нас. Мне не хватило времени, чтобы лучше узнать его, особенно теперь, когда я и сам готовлюсь стать отцом. А ведь я мечтал, представлял себе, как мы встретимся, как я сообщу ему прекрасную новость о ребенке… Но я испугался, подумал, что он снова будет говорить со мной как с маленьким мальчиком, и я все откладывал, все не решался. Разве в этот раз могло быть по-другому? Что бы я ни делал, что бы я ни сказал, он всегда виртуозно давал мне понять, что со мной что-то не так.
Увидев, как взволнован брат, Карина еще плотнее забирается в свою раковину: это не должно ее растрогать или хоть как-то на нее повлиять. С металлическими нотками в голосе она произносит:
– Перестань так сильно волноваться, Бен. Ты ничего не можешь изменить, и нет никакого смысла винить себя за это. Он умер, погиб, и точка. Я ни в коем случае не пролью и единой слезинки, он того не стоит. Он получил по заслугам: умер в одиночестве, и никого не было рядом, чтобы держать его за руку, проводить по-человечески.
Надо же, какая холодность! И это по отношению ко мне, человеку, который ради них из кожи вон лез! Откровенно говоря, я никогда и не думал умирать таким молодым.
Всю вторую половину дня Карина пыталась связаться с матерью, но, нужно сказать, совершенно безуспешно. Теперь она решает предпринять еще одну попытку. «В Ванкувере на три часа меньше. Наверное, мама уже вернулась домой», – думает она. Ожидая ответа матери, нервным жестом, по привычке, она снова закуривает сигарету. Она все же в стрессе из-за моей смерти, хотя не хочет в этом признаваться даже самой себе.
Мона тут же подходит к телефону. На вопросы Карины она радостно отвечает, что как раз сейчас открывает бутылку вина и готовит угощения. С минуты на минуту к ней должны зайти две подружки.
Карина выслушивает ее, а затем говорит:
– Мне жаль, мама, но я должна сообщить тебе неприятную новость. Ненавижу говорить такие вещи по телефону, но сейчас у меня нет выбора.
– Что случилось? Что-то с Бенани? Или с Дианой?
– Нет, мама, успокойся, они рядом и с ними все хорошо. Плохие новости касаются отца.
Пересказывая матери события текущего дня, Карина не перестает курить. У Моны на другом конце провода перехватывает дыхание. Она только что вошла в дом, где живет со своим новым спутником последние три года. Домик в горах с панорамным видом на город, просторный участок, окруженный деревьями… Милое гнездышко. Все, что нужно для счастья, особенно в ее случае: она так любит природу! Сейчас она стала еще красивее, чем прежде, просто сияет. Рыжие волосы коротко подстрижены и завиты. На ней элегантный зеленый брючный костюм из шелка. Она только что вернулась с работы. Какая разница, откуда я знаю? Трижды в неделю она ведет курс по развитию творческих способностей, используя различные приемы живописи. Видно невооруженным глазом: она счастлива. Ей нравится то, как она живет и чем занимается.
Странно одновременно находиться в Монреале и в Ванкувере. И только одна эта последняя сцена наглядно показала, чем сейчас живет Мона. В какие-то моменты я знаю, что происходит, а в какие-то нет. Почему так бывает?
Немного оправившись от шока, Мона просит Карину рассказать о случившемся подробнее, и дочь сразу же сообщает, что́ они с Беном предлагают насчет тела.
– Мы с Беном подумали, что ты сама должна решить, как поступить с телом отца. Ты все еще его жена, по крайней мере официально.
– Да, ты права, дорогая, это было досадным упущением с моей стороны. Однако твой отец мне всегда твердил, что займется вопросом развода сам. Понятия не имею, почему он так и не оформил бумаги. Это ужасная новость, представляю, как вам с Беном сейчас тяжело. Как ты себя чувствуешь?
– За меня не волнуйся, мама, я уже достаточно взрослая девочка. И поскольку я уже много лет не виделась с отцом, то редко о нем вспоминала. А значит, для меня ничего особо и не изменится. Бену сложнее. Он пытается держаться, но ему очень-очень грустно.
– Я приеду, как только смогу. Я сейчас же забронирую билет на ближайший рейс в Монреаль и сообщу, в котором часу прилетаю. Втроем нам будет намного проще справиться со всеми формальностями. Передай, пожалуйста, трубку Бенани, я хочу с ним поговорить. Обнимаю тебя. С нетерпением жду нашей встречи, даже при таких нерадостных обстоятельствах.
Снова пытается храбриться наша красавица Карина. Даже с матерью она не позволяет себе хоть на минутку расслабиться. Конечно, она хочет скрыть, как сильно вся эта история тронула ее. Интересно, как бы она повела себя, узнав, что я наблюдаю сейчас за всем происходящим?
Ожидая, пока Бен подойдет к телефону, Мона берет себя в руки, наливает бокал вина и отпивает пару глотков. Он же наливает еще один стакан воды. Так ему посоветовал делать полицейский: отличный способ успокоиться.
– Здравствуй, мама, – говорит он дрожащим голосом. – Все, что произошло… Это ужасно…
Оставшись один в кухне и скрывшись от взгляда сестры, он снова начинает рыдать. Оказывается, ему не помогли ни дыхательные практики, ни вода, ни даже то, что у него (как он думал) закончились слезы.
Мона чувствует эмоции сына, сопереживает ему и начинает плакать вместе с ним. Она с трудом выговаривает:
– Поплачь, Бенани, это нормально, я понимаю тебя. Любому на твоем месте было бы тяжело узнать новость о внезапной и такой чудовищной смерти одного из родителей. Хорошо, что ты плачешь, нужно дать выход своему горю. Ведь ты так любил папу, ты так мечтал, что когда-нибудь ваши отношения с ним наладятся.
Она замолкает, выдерживает паузу, чтобы успокоиться, а затем продолжает:
– Если хочешь, можем поговорить об этом сейчас. Если нет, то я скоро приеду…
Бен растроган состраданием матери. Да, он бы предпочел поговорить с ней, когда она будет рядом.
В завершение Мона говорит:
– До свидания, сынок, держись. Мне не терпится увидеться с тобой. Обнимаю и целую всех вас, и Диану тоже. Хорошо, что она рядом, ее присутствие – большая поддержка для тебя.
Бен вешает трубку и скрывается в ванной на несколько минут, чтобы хоть как-то привести себя в чувство.
Боже мой! Вот уж не думал, что мужчины могут столько плакать. К тому же
