я готов сделать все, что потребуется.
– Пойдем, – говорю я Шорши, подвешивая добычу к поясу, чтобы мясо могло замерзнуть на холоде и быть съеденным позже. Подаю ей руку, помогая слезть со скалы. Она забирается мне на спину, и я снова понимаю, какая она маленькая и хрупкая, почти ничего не весит. Это нехорошо. Даже самый худощавый из моих товарищей по племени может сломать ее, как веточку. Это пробуждает во мне защитный инстинкт, и я борюсь с желанием зарычать при этой мысли.
Шорши будет в безопасности, чего бы это ни стоило.
Какое-то время мы бредем по снегу, и я рад видеть, что Шорши спокойно наблюдает за окружающим миром. Она не привлекает к нам внимания, не жалуется и не требует большего на своем странном языке, не задает вопросов, когда я отламываю ветку от ближайшего деревца и заметаю наши следы. Она молчаливый наблюдатель.
Но я все еще обеспокоен тем, что она не знает, как постоять за себя. Ее просьба разжечь огонь залегла в моем подсознании и беспокоит меня. Я нахожу незамерзший ручей, подогреваемый землей. Несмотря на запах гнили, вкус воды будет достаточно приятным, а тепло благотворно подействует на уставшие мышцы. К тому же это послужит проверкой для моей Шорши. Некоторые вещи о дикой природе знает даже ребенок, но, я боюсь, ей они неизвестны.
И действительно, она доверчиво бежит к ручью, подходит слишком близко. Все понятно. Хватаю ее за руку, и она вскрикивает от боли.
Я мгновенно смущаюсь собственной силы.
– Шорши?
Если я причинил боль своей половинке, я себя возненавижу. Мое кхуйи, кажется, пошатнулось в груди в знак согласия.
– Вс в прдке, – говорит она, тяжело дыша, затем морщится и протягивает руку. – Эт псле ктстрфы.
Беру ее маленькую ручку в свою, она доверчиво позволяет мне осмотреть ее. Рука в синяках, плоть распухла. Она ранена, а я даже не знал этого. Я злюсь на себя за то, что упустил нечто столь очевидное.
– Мне очень жаль, моя Шорши. Я больше не буду таким беспечным.
Отвожу ее от ручья и оглядываюсь в поисках чего-нибудь, чем можно было бы перевязать ей запястье. Похлопываю себя по одежде в поисках ненужного куска ткани, но Шорши смеется и качает головой. Она бормочет что-то и указывает на воду, как бы говоря, что хочет пить больше, чем возиться с рукой.
Ну хорошо, значит, я покажу ей, как пить. Оглядываюсь и нахожу сломанную палку возле дерева. Беру ее и делаю знак Шорши, чтобы она наблюдала. Затем подхожу как можно ближе и бросаю палку в воду.
Долгое время ничего не происходит, затем вода бурлит от внутренней активности. Шорши ахает, когда обитающая в воде рыба-клык нападает на палку. Ее удивление пугает меня. Наша местность небезопасна большую часть года, но даже маленькие дети знают, что вонючие теплые ручьи кишат опасными существами. Рыба-клык может содрать плоть с взрослого двисти в считаные секунды. Шорши погибла бы прежде, чем я успел моргнуть.
Эта мысль заставляет меня прижать ее к себе. Она дрожит и в ужасе придвигается ближе.
– Смотри, – говорю я ей.
– Смотри, – повторяет она, глядя на меня огромными бледными глазами, которые не излучают свет кхуйи. Они напоминают мне о ее уязвимости, хрупкости. Это надо исправить в самое ближайшее время.
Достаю свою дорожную сумку (ни один охотник не покинет племенных пещер без нее), нащупываю несколько красных снежных ягод, которые растут в избытке в это время года, разминаю их пальцами, смешиваю сок с горстью утрамбованного снега и бросаю все это в ручей. Затем снова поворачиваюсь к Шорши.
– Смотри.
Она наблюдает, ее лицо сосредоточено. Я вижу ее удивление, когда вода начинает дрожать, и стая опасных рыб уплывает вверх по течению, спасаясь от ягодного запаха, который они так ненавидят.
– Им не нравится сок, – говорю я ей. – Они не вернутся сюда, пока луны снова не зайдут за горизонт. Теперь мы можем попить.
Она с любопытством смотрит на меня. Я подхожу к воде и наполняю свою фляжку, затем делаю знак Шорши, что она может пить воду прямо из ручья.
– Вс в прдке? – осторожно спрашивает она. – Мострв нт?
Киваю в ответ на какую-то белиберду, которую она говорит, и снова пью, затем умываю лицо пригоршней воды.
Это привлекает ее внимание.
– Помться? – спрашивает она, дергая меня за жилет. Теперь я вижу, что все это время она сжимала в руке мой костяной нож, без сомнения, испугавшись рыбы-клыка. Но ее взгляд устремлен на мое лицо, и она повторяет жест, сделанный мной минуту назад. – Помться?
– Да, ты можешь искупаться, – говорю я, забирая у нее нож, прежде чем она поранится. Вместо него я протягиваю ей еще несколько ягод. Их запах не нравится живущим в ручье рыбам, а еще они служат отличным мылом. Я показываю, что Шорши может намылиться ими, и она выглядит взволнованной.
– Вектал, помыться? – спрашивает она, затем выдает еще один бессмысленный поток слогов, прежде чем повторить те же слова и изобразить купание. – Вектал, помыться?
– Ты боишься войти в ручей одна, мой резонанс? – Я поддразниваю. – Может, мне встать выше по течению, чтобы рыба-клык набросилась на меня прежде, чем доберется до тебя?
Она слегка качает головой, показывая, что не понимает, но на ее лице появляется взволнованная улыбка.
– Помыться? – снова спрашивает она.
Киваю и начинаю снимать свою одежду, предвкушая, как вымою свою девушку. Я наблюдаю за ее изящными формами, когда она освобождается от своей странной кожаной одежды. Впервые замечаю, что ее одежда покрыта пятнами и воняет потрохами. Я был так очарован Шорши, что не обратил ни малейшего внимания на то, что она грязная. Неудивительно, что она так взволнована мыслью о купании.
Мой сладкий резонанс болтает без умолку, дрожа и потирая руки, пока раздевается догола. Как и на руках, на ее крошечных ступнях слишком много пальцев и они странной формы,
