Вечером, когда все домочадцы улеглись спать, в дверь сильно постучали. Патриция лежала в постели, но она еще не спала. Тихо встав с кровати, она осторожно вышла из комнаты и прокралась вниз на веранду, чтобы посмотреть на ночного гостя. Сердце ее забилось от страха, когда она увидела человека, одетого в голубую форму.
Мужчина медленно повернулся, и в нем Патриция узнала Клэя Ферриса. У нее было такое ощущение, что сердце ее вот-вот вырвется из груди. Она повернулась и заторопилась к себе в спальню, но вдруг остановилась и обратилась к служанке, которая подходила к двери.
— Мэй, подожди! — взволнованно сказала она. — Скажи тому человеку, что я уже сплю и отказываюсь от встречи с ним. Скажи ему, что я никогда не захочу его видеть снова. Поняла?
Служанка послушно кивнула головой, а затем подошла к двери. Патриция притаилась за перилами лестницы так, чтобы ее не было видно. Отсюда, из своего укрытия, она могла видеть и слышать все происходящее внизу. Мэй открыла дверь.
— Слушаю вас, сэр! — обратилась она к гостю.
— Я хочу видеть мисс Колдуэлл, — сказал Эмиль, и звуки его приглушенного, мягкого голоса пронзили, словно стрелами, сердце Патриции.
— Сожалею, сэр, но мисс Колдуэлл уже легла спать, — холодно ответила Мэй. — Она сказала, что не будет принимать ни одного посетителя.
— Но со мной она должна увидеться, — настойчиво сказал он.
— Нет, сэр. Мисс Патриция сказала мне, что ей очень не хочется видеть именно вас, — ответила Мэй.
Эмиль вздохнул и, минуту поразмыслив, отстранил Мэй и прорвался через дверь.
— Сэр! — воскликнула служанка и ухватила его за плечо. — Вы не можете войти сюда!
Он обернулся и резко сказал:
— Я делаю то, что мне надо, и убирайтесь с моей дороги прочь!
Мэй всплеснула руками, а Патриция вышла из своего укрытия и поспешила навстречу Клэю. Увидев ее в ночной сорочке, Эмиль застыл как вкопанный.
Сцена повторялась, как в ту ночь бегства — он стоял внизу, а она в ночной сорочке наверху лестницы. Эмиль жадно рассматривал ее, отмечая все изменения в ее внешнем виде. Она побледнела, похудела, но была так же потрясающе красива, и острое желание вспыхнуло в нем.
Патриция покраснела под его пристальным взглядом и почувствовала, как тепло вероломно прилило к ее бедрам.
Рассердившись на себя, она холодно сказала:
— Мэй, пожалуйста, закрой дверь. Потом можешь быть свободна. Я поговорю с этим… — она сделала большую паузу, чтобы дать все понять, и закончила, — джентльменом.
— Может, послать за Джозефом, мисс? — нервозно спросила Мэй.
— Нет, — решительно ответила Патриция, понимая, что в сражении с этим человеком ей не поможет никто.
— Но я не могу допустить, чтобы он обидел вас, — сказала Мэй.
— Патриция, пожалуйста, — сказал Эмиль, — выслушай меня! Я — унионист![1]
— А я — мятежница! — парировала Патриция.
— О боже! Женщина! Выслушай меня, наконец, — взмолился он. — Я солдат армии Соединенных Штатов, и я должен выполнять приказы. Это мой священный долг. Я получил приказ вывести из строя торпеды и выполнил его. Это помогло взять Новый Орлеан без лишних жертв. Я твердо убежден, что мы выиграем войну. Я ненавижу рабство, и мы, северяне, воюя за его отмену, не можем не победить.
— Какой ты благородный! — саркастически сказала Патриция.
— Не смейся надо мной, Патриция! Я действительно солгал тебе, но только потому, что выполнял приказ. У меня в жизни есть два желания. Первое — чтобы Союз победил в войне, а второе — это ты, — сказал Эмиль и стал медленно подниматься по ступенькам к ней, продолжая говорить. — Я не лгал тебе, когда говорил о своих чувствах, Патриция. Мои поцелуи не были фальшивыми, как и не было фальшивым все то, что произошло между нами. Я и сейчас сгораю от желания, увидев тебя. И то, что произошло той ночью, было не ради чертежей и планов. Я страстно полюбил тебя с первого мгновения. В ту ночь я не мог просто так уйти. А вдруг бы меня убили, и я никогда больше не увидел тебя и никогда не узнал, какая ты восхитительная женщина! Поверь, я не владел собой от страсти! Я только мечтал о тебе, о твоем горячем поцелуе, о твоей нежной груди, женщина! О боже! Патриция, поверь мне! Ты сказала тогда, что любишь меня! Вспомни, как ты отвечала своей страстью на мою страсть. Я что-то значил для тебя, и ты любила меня. Неужели ты не дашь мне шанс? Позволь мне доказать свою любовь. Я прошу твоей руки, Патриция! Позволь мне…
Он приблизился к ней, прижал ее к своей груди и поцеловал. Ослабев, Патриция уцепилась за него, и его руки крепко обняли ее. Она не могла даже пошевельнуться. Ее грудь была тесно прижата к его груди. Он страстно целовал ее, целовал так, как в ту ночь. Патриция чувствовала, что она куда-то проваливается, проваливается в водоворот дикой страсти и любви.
Она попыталась как-то управлять своими чувствами, но это оказалось бесполезным. Какой властью он обладал над нею! Она чувствовала себя рабыней своих чувств и желаний. Патриция со страхом понимала, что на грани того, чтобы вновь броситься в водоворот любви. Он мог делать с нею все, что хотел, и она уже в этом убедилась. Вот почему он так страстно целовал ее и знал, что она ему не откажет.
— Нет! — вдруг вскрикнула Патриция и попыталась оторваться от него, толкнув его изо всех сил.
Эмиль не ожидал такого толчка, а потому споткнулся, и чуть было не упал со ступенек, едва успев ухватиться за перила лестницы. Тяжело дыша и все еще сгорая от страсти, он удивленно посмотрел на Патрицию и никак не мог сообразить, что же все-таки произошло.
— Я презираю тебя, — закричала Патриция, — неужели ты этого не понимаешь? Я не люблю тебя и всех твоих янки-чудовищ, с которыми ты пришел сюда.
Какое-то мгновение Эмиль пребывал в нерешительности — подойти ли к ней снова или нет? Устоит ли она против его объятий во второй раз? Но он не сделал этого, и тому была своя причина. Истеричный крик Патриции напомнил ему вопли полупьяной матери.
— Пошел вон, пошел к черту, Шэффер! Я презираю тебя и всех твоих чудовищ янки! — так некогда кричала его мать на отца. Как они были сейчас похожи — его мать и Патриция!
— Продажная креолка! — грубо выругался Эмиль на Патрицию, стремительно бросившись вниз по лестнице, и выбежал из дома.
Потрясенная случившимся, Патриция медленно осела на ступеньки лестницы. Ее ноги будто бы налились свинцом, а сама она вся дрожала. Все свои силы она потратила на то, чтобы не уступить ему, и теперь чувствовала себя совершенно разбитой и опустошенной. Она прислонилась головой к перилам лестницы и разрыдалась.
