Сип, – нет и возмездия.
– А с собаками они искать не станут? – спрашивает Абе.
Франс качает головой.
– Они ведь не знают, где искать.
– Да хотя бы в том районе.
Франс снова качает головой, и я ему верю.
– Вообще-то, человек умер, – говорит Трюс.
Она сидит на подоконнике в полосе солнечного света и смотрит прямо перед собой. Лицо ее, как это часто бывает, закрытое, строгое.
Сестра обращается ко мне, но я притворяюсь, что не слышу ее. И не вижу. Этот убитый фриц… Не хочу о нем говорить, не хочу ничего чувствовать. Он мертв. Дело сделано. И я отлично сработала.
– Да, это не шутки, – соглашается Франс. – И все же к этому привыкаешь.
Вот как? Интересно, скольких он уже прикончил? Я перевожу взгляд с Франса на Сипа в углу. Тот выворачивает в корзину для белья содержимое черной сумки.
Вины или сожаления я не чувствую, но представить себе, что к этому можно привыкнуть, не могу. Я закрываю глаза – и передо мной возникает тот фриц. Я закрываю глаза – и сегодня превращается во вчера. Он падает, смотрит на меня. Я последняя, кого он видит, его рука выскальзывает из моей. Из спины торчит нож.
Так он, того и гляди, останется со мной навсегда! Нет, не хочу!
Он мертв. Дело сделано. И я отлично сработала.
Но прошлой ночью я видела его во сне и, проснувшись, была почти уверена, что он вот-вот войдет в комнату, вернется, чтобы поцеловать меня и сделать все, что собирался сделать.
– Да он даже не успел ничего почувствовать, сразу дал дуба. – Сип стоит над корзиной, закатав рукава.
– Дубовый аргумент, ничего не скажешь! – бросает ему Трюс.
Мужчины смеются, а до меня вдруг доходит, что Сип прячет на дне корзины сапоги и форму моего фрица. Все это, конечно, пригодится им на очередной акции. Я отворачиваюсь.
– К тому же то был не человек, а мерзавец, – продолжает Франс. Такого рода вещи он говорит часто. – Виллемсен еще сказал: «Свинью зарезать и то труднее».
– А забивать скотину Виллемсену не в новинку, – добавляет Абе.
– Давайте о чем-нибудь другом, – прошу я, но меня, похоже, никто не слышит.
– Моя жена еврейка, – ни с того ни с сего сообщает Сип.
Жена? Может, он шутит? Но Франс с Абе не смеются. Франс сворачивает еще одну самокрутку и кивает Сипу.
– Расскажи им.
Мы ждем, но Сип молчит.
– Ей пришла повестка в трудовой лагерь, – чуть погодя говорит Франс. – Месяц назад. Велено было явиться в школу на канале Вестерграхт. Она, само собой, не пошла. А немцы в тот день устроили облаву. Большую охоту на евреев. Увезли сто семьдесят человек.
Повисает пауза. Мы с Трюс переглядываемся, она нервно сглатывает.
– Да, – наконец говорит Сип. Он стоит, согнувшись, широко расставив ноги, и смотрит в пол. – Они попались – моя жена и наш малыш шести месяцев от роду.
Жена и ребенок? Я во все глаза гляжу на Сипа. На его бычью шею. Ростом он невелик, но крепкий и сильный, как медведь. Мне и в голову не приходило, что у него есть жена и тем более ребенок. Но, если не считать старика Виллемсена, никто из наших парней не похож на отца семейства.
– Я думала, – говорит Трюс, – что евреев, состоящих в браке с неевреями, не аресто…
Сип вскидывает на нее широко распахнутые глаза.
– В Германии – нет! – звенящим голосом перебивает он. – А здесь – да.
Он вздрагивает, словно сам испугался своего гнева. Делает выдох, медленный, долгий. Его лицо смягчается, и, когда он заговаривает, голос снова звучит глухо.
– Их арестовали и повели в грузовик. Она шла недостаточно быстро. Один из солдат ударил ее сзади по коленям, прикладом. Она упала, лицом вниз. – Сип с трудом сглатывает. – Наш малыш… – выговаривает он, не отрывая глаз от пола, потом умолкает. – Наш малыш…
Мне не хватает воздуха, я перестаю дышать. Мы все перестаем дышать. Даже гипсовый бюст на подоконнике.
– Малыш… – потухшим голосом повторяет Сип. И снова замолкает.
Я не отрываю взгляда от его перекошенного лица. Зажмурившись, он продолжает:
– Я был на работе. Все это мне рассказали позже. Соседи.
Я не знаю, что сказать. Никто не знает. Тишина стеной стоит между нами.
– А твоя жена? – в конце концов спрашивает Трюс, самая смелая из нас.
– Ее отправили в Вестерборк. Я ездил туда. Ее там уже не было.
– Но что… куда… – подбирает слова Трюс. – Куда она…
– Ее увезли, – снова перебивает Сип. – Все исправно зарегистрировано в журнале: в какой день, когда, в каком вагоне.
– И куда же ее отправили? – Трюс напряженно смотрит на него.
– «В трудовой лагерь А.». Больше мне ничего не сообщили. Я вырвал этот чертов журнал с этими аккуратными записями у них из лап, но больше там ничего не значилось. Только «А.».
– Трудовой лагерь… – повторяет Абе. – Но что это за место?
– Да почем я знаю! – Сип сжимает кулаки. – Но уверен, хорошего ждать не стоит.
Я не могу оторвать от Сипа глаз. Он стоит перед нами, широко расставив ноги, несгибаемый, как дерево. «Ему пришлось пережить такое», – думаю я со смесью страха и уважения. Его жена, ребенок… Всего месяц назад!
Абе скатывает самокрутку, протягивает ее Сипу и крепко хлопает его по плечу.
– Дружище! – только и говорит он.
Франс пристально смотрит на меня и на Трюс.
– Вы должны хорошо понимать, на что способны нацисты. Сострадание, чувство вины – все это чушь. Мы должны делать то, что должны.
Его глаза блестят. Я киваю. Он прав. Конечно, прав. Вдруг становится ясно: законы жизни поменялись. Знать-то я это знала, но сейчас эта мысль полностью захватывает меня, разрастается до размеров комнаты. Франс прав. От чувств не отмахнешься, как от назойливой мухи, но они не должны стоять у нас на пути. Сейчас война, и все по-другому.
– А что, если те солдаты из ресторана меня узнают? – спрашиваю я.
– Пока держись оттуда подальше. Приезжай сюда другой дорогой, – советует Франс. – Не рискуй понапрасну.
И тут он объявляет: мы должны устранить еще одного такого типа.
– И займется этим Трюс.
9
Несколько недель спустя я стою, прислонившись к дереву на окраине лесопарка Харлеммерхаут. Велосипед я оставила на Вагенвег, на замкé, подальше от чужих глаз. Мой собственный велосипед! Его раздобыл Абе, без колес мне теперь не обойтись.
Внутри у меня все трепещет в предвкушении новой акции. Я думаю о сегодняшней «мишени». Этот фриц слишком уж наловчился перехватывать шифрованные сообщения английских радиостанций. А затем устраивать ловушки для подпольщиков, на побережье, куда они приходят забрать
