него. Фриц облизывает губы, пододвигает монету ко мне и кивает.
– Это тебе.
Значит, он решил, что я… У меня за спиной звенят бокалы, горланят и хохочут солдаты, но все это кажется ужасно далеким.
– Ладно, – говорит фриц и кладет рядом еще одну монету.
О нет! Я поскорее забираю деньги, пока он не положил еще.
– Купи себе что-нибудь красивое, – говорит он.
Официант ставит на наш столик бутылку с воткнутой в нее свечой и чиркает спичкой. Мой фриц выглядит ужасно довольным. Он снова берет меня за подбородок и снисходительно говорит:
– Ничего, что ты не блондинка. У тебя такие правильные черты лица. Ты арийка. – Он нежно проводит пальцем по моей скуле. – И несомненно нордической расы. Несомненно.
Я пытаюсь изобразить улыбку.
Аккордеонист поет: «Deutschland erwache aus deinem bösen Traum!» Я отстукиваю ритм пальцами. «Gib fremden Juden in deinem Reich nicht Raum!»[23] Я резко останавливаюсь и вдруг слышу собственный сердитый голос:
– А что, если бы я не была арийкой? Что, если бы я… – Да. Хочу проверить его реакцию. В притворной задумчивости я поднимаю глаза к потолку. – Что, если бы я была еврейкой?
Он давится дымом, захлебывается в кашле.
– Еврейкой? Ты?
– Нет-нет, никакая я не еврейка! – быстро успокаиваю его я.
Он хохочет.
– Как бы я тогда поступил? – Он выпячивает губы, наклоняется ко мне, его мясистая нижняя губа касается моей. – Что ж, крысу ведь я целовать не стал бы?
Я хватаю стакан шоколада, соломинка ускользает от меня, я поскорее засовываю ее в рот и пью. Напрягаю каждую мышцу на лице, чтобы не выдать себя, скрыть свои чувства.
Боже, он наверняка меня раскусил! Чего доброго, еще все испорчу! Спокойно. Спокойно. Что теперь делать? Что бы сделала на моем месте Вера из «Свадьбы с третьей попытки»? Я наклоняюсь к нему поближе, кладу руку себе на грудь и оглядываю его снизу доверху.
– Sie gefallen mir, Herr Offizier[24], – говорю я.
Он разражается хохотом. Берет мои ладони в правую руку, а левой поглаживает руку там, где рукав блузки обнажает ее, а я… я обмираю, но не протестую. Отвожу глаза и ловлю на себе взгляд одного из солдат. Мой фриц это замечает. Внезапно мне хочется покончить со всем как можно скорее.
– Мы можем пойти в другое место, – шепчу я. – Рядом лес, я знаю там один укромный уголок. Очень красивый. У пруда.
Он затягивается сигаретой, его глаза удивленно распахиваются. Он мне не верит.
– Там так романтично, – стараюсь я его убедить, но по его громкому хохоту понимаю, что в этом нет необходимости.
Он заговорщически прищуривается.
– Такая молоденькая, такая доступная и…
Аккордеонист играет громче, последних слов не разобрать, но я все равно краснею.
Фриц встает, бросает недокуренную сигарету в мой стакан. Пока он рассчитывается, я надеваю пальто. Застегиваюсь на все пуговицы.
У дверей я на миг оборачиваюсь. Что это… или мне показалось? Он трясет кулаком. Неужто показывает фигу солдатам? Ну и гад! Или мне все-таки показалось? Но почему тогда солдаты хохочут? Вот бы хлопнуть дверью прямо перед его рожей и смыться отсюда. Почему же я не двигаюсь с места? Разве то, что чем я тут занимаюсь, – Сопротивление? На такое я не способна!
Но единственное, что я делаю, – это торопливо отворачиваюсь, притворившись, что ничего не заметила.
А вот и он, мой фриц. Берет меня за руку. Я машинально отдергиваю ее и сердито бросаю:
– Не здесь!
Он хохочет.
На улице черным-черно. Окна затемнены. Фонари не горят. На небе висит узкий серп луны.
– Постой-ка, – говорит фриц, когда мы сворачиваем с Хаутплейн на Дрейф, широкую аллею, ведущую к лесу. Он берет меня за плечи, разворачивает к себе и начинает расстегивать мое пальто.
– Да не здесь, идиот! – вырывается у меня.
Я пытаюсь запахнуть полы, но он тут же силой разводит мои руки.
– Я только взгляну, – говорит он жестким, приказным тоном, тоном немецкого командира, не терпящего возражений. – Потом пойдем дальше.
Я застываю с поднятыми руками, как преступница.
Он разглядывает груди, которых у меня нет. Берет их в свои лапищи и сжимает. Сильно, до боли. Я рефлекторно пытаюсь сбросить с себя его руки, но он строго предупреждает:
– Но-но!
О боже. Мама! Хоть бы наши уже были в парке, а не то…
У меня на глазах выступают слезы – не уверена, что от боли. Я опускаю руки. Тогда он наклоняется и прижимается своими губами к моим. Заталкивает язык мне в рот.
– Нет! – Я вырываюсь, оглядываюсь по сторонам. – Тут люди!
– Да перестань. Никого тут нет, – зло говорит он.
И он прав. Широкая улица пуста. Он снова целует меня. Я содрогаюсь от отвращения, но делать нечего. Надо ему подыгрывать. Позволить ему делать то, что он хочет. Не сопротивляться, когда его язык снова полезет ко мне в рот, как скользкая рыба. По крайней мере, какое-то время. Я считаю до пяти. Потом снова отталкиваю его. Беру под руку. Пытаюсь изобразить девичий смех и пойти дальше. Выдавливаю из себя фальшивый писк. Еще чуть-чуть, и он почует притворство.
– Мы почти пришли, – говорю я. Но недостаточно сладким голосом. Недостаточно влюбленным. Я сдерживаюсь, чтобы не побежать. Коленки трясутся. По спине градом катится холодный пот. Все идет не так! Надо что-то предпринять.
Я сжимаю его руку. Для него это сигнал. Он останавливается, сгребает меня в охапку и толкает в направлении кустов.
– Тебе любой куст подойдет! – говорю я. И замечаю, что впервые обращаюсь к нему на ты.
– Еще бы. С такой-то красоткой… – Он тяжело дышит мне в щеку.
– А мне нет! Мне нужно особое местечко. Это совсем недалеко, правда.
– Ох, да ладно тебе… Пожалей меня. Я такой одинокий… – Он смеется мне в ухо.
– Иначе я уйду, – зло бросаю я.
– Ну ладно, ладно. – Он вздыхает. – Хорошо, дорогуша. Как будет угодно даме.
Мы идем дальше.
– У меня есть сын, Хейнци, ему восемь с половиной, – начинает он, – и жена, но она…
– Замолчи! – обрываю его я.
Хейнци, маленький Хейнци и жена…
Он умолкает. Потом говорит:
– Entschuldigung[25].
Наконец мы добираемся до тропы, которую Франс указал на карте. Она ведет к пруду. Где-то здесь должна караулить Трюс. Я стараюсь незаметно оглядеться. Прислушиваюсь. Есть тут кто?
– Почти пришли, – шепчу я. – Вон там пруд.
– Да уж, Вера, надеюсь, – не понижая голоса, отвечает он. – Еще чуть-чуть, и я лопну.
Он берет мою руку и кладет ее на доказательство своих слов. С силой прижимает ее к ширинке. Я глупо улыбаюсь и
