мы все.
Вигер хлопает себя по коленям от хохота.
– Задница что надо, – говорит он сквозь смех. – Этого не отнять.
Хохот старика Виллемсена переходит в приступ кашля.
– Да провалитесь вы! – кричит Трюс. Она останавливается, широко расставив ноги и уперев руки в боки. – Сами бы попробовали!
Вигер встает и неожиданно ловко и вызывающе принимается вилять бедрами, вызывая очередную волну хохота.
– Смейтесь-смейтесь. – Лицо Трюс нервно подергивается. – Я думала, дело серьезное. Что этот тип… что его нужно скапутить.
– Чего-чего? – переспрашиваю я.
– Грохнуть! – рявкает Трюс.
– Пойдем-ка. – Франс мягко берет ее за локоть и ведет в прихожую.
Мы все еще трясемся от смеха.
Через десять минут они возвращаются. Сирена умолкла, и в комнате внезапно воцаряется мертвая тишина. Рука Франса бережно покоится на плече Трюс. Бедная моя сестра!
– Мать честная! – вырывается у Вигера.
Остальные молчат. Пылающее лицо Трюс покрыто слоем пудры, на веках лежат синие тени, губы – ярко-красные, как у клоуна. Понятия не имею, где Франс раздобыл косметику. Госпожу Андриссен я как-то раз видела – не думаю, что она красится. Мою сестру окутывает облако навязчивого приторно-сладкого аромата. Так пахнут только шлюхи. Мне ли не знать: за углом нашего дома узкий переулок, где работают несколько ночных бабочек. Рука Франса на плече у Трюс напоминает о покровительственном жесте сутенера.
Виллемсен кашляет и отворачивается, но я успеваю заметить промельк удивления в его глазах. Абе закусывает губу и прикрывает рот рукой. Только Вигер лыбится безо всякого стеснения.
– Ты такая красивая, Трюс, – говорю я, потому что остальные молчат – и потому, что мне, как ни странно, действительно так кажется.
– Ой, закрой варежку, зараза! – огрызается она.
Как объяснить ей, что я ничего плохого не имела в виду?
Трюс вырывает из рук Франса зеркальце, подносит к лицу и впивается в него взглядом. Потом поворачивается ко мне. И мы одновременно разражаемся смехом. Трюс падает на соседний стул, хватает меня за руку и визжит от хохота. Из нее выходит столько напряжения, что смех едва не превращается в плач.
* * *
Пока я высматриваю нашу «мишень», Трюс не поднимает грустных глаз.
– Эй, цыпочка! – дразню я ее.
– Никакая я не цыпочка! – яростно шепчет она.
– Задница что надо, этого не отнять! – подражаю я басу Вигера. Про меня он такого не скажет, у меня и зада-то нет.
Трюс зло щурится. Ее пылающее от гнева лицо блестит под слоем пудры.
– Выше нос! – подбадриваю ее я. – Ты красивая. Все будет хорошо.
Мы пару раз прохаживаемся по улице. Трюс неуверенно покачивается на каблуках, потом говорит:
– С меня хватит! От этого никакого толку, Фредди.
Чуть погодя мы усаживаемся рядышком за столик в «Мужском клубе». Нашего фрица пока не видать. За стойкой бара сидят несколько пожилых мужчин. В углу собралась группа шумных, перевозбужденных немецких солдат – молодые парни без оружия. За соседним столиком сидит еще один парень с девушкой, голландкой. На вид ей лет восемнадцать, миловидная, ненакрашенная. Не сводит со своего немца блестящих глаз. А тот отвечает ей не менее влюбленным взглядом. Неужели это любовь? Если да, то в башках у них, должно быть, совсем пусто!
Трюс толкает меня в плечо.
– Чего? – бурчу я, сверля ту потаскушку самым презрительным взглядом, на который способна. Но все ее внимание поглощено кавалером.
И тут я вспоминаю, что пьеса, в которой играю я, требует другого взгляда, и быстро изображаю улыбку.
– Ты только погляди! – говорит Трюс.
Перед этой девчонкой стоит розовый сорбет – огромная порция. Вот везучая! Солдат берет ложечку и подносит к ее губам.
– Она уже у него из рук ест! – фыркает Трюс.
– Тсс!
– Может, и нам попробовать? – предлагает сестра. – Деньги есть.
Да, Франс дал нам десять гульденов, чтобы мы могли что-нибудь заказать. Десять гульденов! Мамино пособие за неделю не намного больше.
– Да нет… – нерешительно отвечаю я.
Мы пожираем взглядом десерт.
– Или… все-таки?
– Нет, – так же неуверенно говорит Трюс.
Она сбрасывает туфли и, морщась от боли и тихо ворча, массирует себе пятки.
– Кофе для молодых барышень? – спрашивает официант. Ему лет пятьдесят. Тесная белая рубашка обтягивает живот, узел галстука распущен.
– Нет! – рявкает Трюс. – Два малиновых сорбета.
Мороженое холодное, сладкое – в жизни не пробовала вкуснее! Я пытаюсь как можно дольше держать во рту каждую ложечку. Закрываю глаза и наслаждаюсь. Чувствую, как сорбет медленно тает на языке.
Но вот угощение кончилось, а нашего фрица нет как нет.
У Трюс в уголках рта остались капельки мороженого. Пока она, чего доброго, не утерлась рукой и не размазала по щекам помаду, я протягиваю ей салфетку и строго говорю:
– Промокни губы!
Теперь, когда мороженое кончилось, часы за стойкой бара снова начинают равнодушно отсчитывать минуты.
– Можешь пока попрактиковаться в искусстве соблазнения, – предлагаю я сестре.
– Да, отличная идея! – с издевкой шепчет в ответ Трюс. – А если кто из фрицев на это поведется?
– Отошьем его, и все.
– На ком практиковаться-то?
Кто бы мог подумать: я даю указания старшей сестре! Ближе всех к нам – тучный немец за стойкой. Я коротко киваю в его сторону.
– Ладно, – к моему изумлению соглашается Трюс.
Она поворачивается к нему, расправляет плечи и выпрямляет спину. Ее груди откровенно выпячиваются. Обычно их не разглядеть. Трюс вечно сутулится, но грудь у нее есть. Настоящая, полная. Нечестно: мне ничего не досталось, а ей на такое наплевать.
Трюс растягивает губы в улыбке. Завлекательно ходить на каблуках она не умеет (да и без каблуков тоже), но сейчас вдруг превращается в настоящую женщину. Не то что я.
– Фу-ты ну-ты! – ахаю я, разглядывая ее бюст. – Смотри не перестарайся, Трюс.
Она притворяется, что не слышит и выпячивает грудь еще сильнее. Будто раздевается у всех на виду. Фриц реагирует незамедлительно. Да, прикидываться соблазнительницей Трюс может отлично. Почему же она была такой неуклюжей, когда мы упражнялись?
Фриц вздергивает брови и внимательно оглядывает ее, будто ощупывая взглядом: сначала лицо, потом – долго – эту скандальную грудь и снова лицо. Затем отворачивается.
Вскоре официант возвращается.
– Желают ли барышни еще чего-нибудь?
– Нет, спасибо, – говорит Трюс.
Официант не двигается с места, и я спрашиваю:
– Вы хотите сказать, это тот господин интересуется? – Я киваю в сторону толстяка за баром.
– Я ничего не хочу сказать, – отвечает официант.
Я краснею как рак.
– Чуть позже, – холодно говорит ему Трюс.
В ресторан то и дело заходят новые посетители. Но не наш фриц. От вызывающей позы сестры не осталось и следа. Грудь снова исчезла, плечи и спина ссутулились. Всякий раз, когда открывается дверь, мы вглядываемся в улицу,
