В былые времена официозная критика была в составе официальной советской литературы чуть ли не руководителем, начальником, прокурором, обвинителем, выносившим оплошавшим писателям приговоры – и в то же время персоналом, обслуживающим VIP-начальство в другом зале Дома литераторов. Однако были и совсем иные критики (как была и другая, настоящая русская литература советского времени) – те, что стали властителями дум. А потом – потом произошел известный обвал функций, и литература, вся целиком переживающая достаточно непростые времена, отвергла «направляющую» ее роль. Но, думаю я, – может быть, счастье литературной Франции в том и состоит, что у них не было своих Белинского с Чернышевским, «матрица» которых в разнообразных видах с упорным постоянством самовоспроизводится в России. И литература вызывает у все новых и новых Б. и Ч. нервическое раздражение, порожденное неудовлетворенной манией утрачиваемого величия. Мало кто из критиков в совершенно новой исторической ситуации понял, что роль его, и очень важная, состоит еще и в повседневной, очень разнообразной (и разновысотной) работе, порою – черной. Что критика – не только искусство различать и интерпретировать, но и ремесло оценивать и квалифицировать. Критики обиделись – и «зеркально» пошли на более престижную (как показалось) работу. Впрочем, это уже совсем другая тема.
Критика – это критика
Критика «нулевых» строит литературу, напоминая сумасшедшего, который издает указы по палате № 6. Тютькиных и Пупкиных объявляет чуть ли не равновеликими Пушкину и Гоголю, бездарных авторов недавнего советского прошлого – «нашим наследием»: ах, забыли уроки Чивилихина, ах, Проскурина забыли. Пушкина и Гоголя с важным видом подверстывают к Тютькиным и Пупкиным. Восхищение графоманией и поджатые губы по поводу таланта с неправильной пропиской (после истории с Михаилом Шишкиным) уже не удивляют. Критериев нет, профессии как школы нет, вкуса нет, эстетической совести как категории тоже нет. Бездоказательная, неаргументированная, продажная, размалеванная, кривляющаяся, циничная и безапелляционная, приятельская и все равно (или – за все это?) ненавидимая писателями, критика вызывает в лучшем случае равнодушие.
Занятия критикой могут показаться со стороны 1) изысканно-элитарными, 2) подчиненно-подсобными. Для немногих это образ жизни, если не служение (литературе, обществу, высшему смыслу и прочим пафосным штукам), для большинства – способ зарабатывания денег при оказании заказанных клиентом услуг. Есть среди критиков и изживающие свои комплексы, мстящие литературе – за неприятие, замкнутость, холодность, да мало ли за что? Всё уязвимо и все уязвимы.
А ведь неплохо начиналось.
О «золотом веке» и о «серебряном», а также о сталинском не буду – вот пейзаж последних 55 лет. Именно критика (ну не вся, конечно, а передовой ее отряд, и в архаичной стилистике) объявила поиск соцреализма с человеческим лицом: со статьи Вл. Померанцева «Об искренности в литературе» («Новый мир», 1953, № 12) все и начинается; а уж потом Илья Эренбург, отличный газетчик и посредственный беллетрист, найдет новому времени метафорический заголовок: «Оттепель» («Знамя», 1954).
Критики-шестидесятники журнала «Новый мир», пересказывая и толкуя прозу и очерки, на самом деле пытались влиять на общество через читательское сообщество. Это была так называемая реальная критика – чаще всего в публицистической форме, с внутренним девизом говорить правду — в пределах возможного – и поддерживать тех, кто говорит правду, только правду и ничего кроме правды. Здесь таилась, как оказалось, очень коварная ступенька. Говорить всю (гражданскую) правду – значило обнаруживать контровые идеи. Нельзя критиковать своих, подвергать их прозу (или стихи) такому же жесткому анализу, как прозу других.
Дифференциация общества (а не только журналов, единственного прибежища для литературно-критических жанров) шла через самоопределение читателя – его общественно-политической и одновременно эстетической (все-таки) направленности. «Марксисты-идеалисты» клялись реализмом– другой эстетики для них не существовало. Неадекватность и упрощение интерпретации были продиктованы стратегическими, то есть тактическими, внеэстетическими соображениями. Но так или иначе, будучи легальными критиками в условиях для настоящей критики совсем не предназначенных, они стремились выискать максимум из возможного. Уже потом, после разгрома журнала, после конца эпохи Твардовского, в начале 70-х у иных из шестидесятников начался период долгого перехода и мировоззренческих изменений (пример – И. Виноградов); другие остались на том, на чем стояли. И до сих пор стоят (Б. Сарнов, Ст. Рассадин, например). Хотя все они, включая не названных, вынужденно ушли в литературоведение. В историю. А кто и в настоящую филологию, – и там, уже в этом «поле», соединились с С. Г. Бочаровым, отчасти с С. С. Аверинцевым.
Гораздо более единой и скучной критика стала в так называемые годы застоя. Разделение сохранялось, еще не остыла память о разделении на критиков прогрессивного направления, что группировались вокруг «Нового мира» (однако это были уже совсем иные, не те критики, что составляли славу журнала эпохи Твардовского), «Дружбы народов» – и тех, кого подбирали «Наш современник» или «Москва», не говоря уже о «Молодой гвардии», со статьями В. Чалмаева, о которых А. Солженицын отозвался как о мычании тоски по смутно вспомненной национальной идее.
Кстати: и те, и другие, и третьи (официоз) в 70-е – первой половине 80-х встречались на страницах одной и той же «Литературной газеты». И те и другие понимали (хотя могли и ненавидеть) друг друга, потому что говорили и писали на одном и том же языке. И его оттенки, и намеки, и подтекст, и контекст – все это расшифровывалось участниками без затруднений. Перевод с эзопова языка осуществлялся синхронно.
«Литературные дискуссии» заказывались инстанциями. В редакции «Литературной газеты» (самой живой из всех мертвецов) натужно выдумывались темы для организованных «споров» и «полемик». Позже, уже в 1988-м, Л. Аннинский с иронией описал эту ситуацию: «…Дискуссии удручающи, и не столько по уровню участников, сколько по уровню цели и темы. Занимает или не занимает данный жанр должное место? Хорошо ли мы поработали с молодыми или нехорошо? Виноваты ли критики в том, что писатели впадают в хвастовство и прекраснодушие, или те сами виноваты? Кто имеет право переводить – знаток или талант? А кто не имеет права, пусть отваливает. Все это, пардон, драка у кормушки, а никак не обсуждение проблем. Крику много, а – скучно».
И все же под явной скукой вымученных статей и псевдополемик таился огонь. Редко, но все же выходили вызывающе свободные по мысли литературно-критические работы, обладающие эстетическим уровнем и общественным темпераментом. Критику читали – и тиражи книг литературных критиков были весьма высокими, до десятков тысяч (!) экземпляров. (Причем тиражи были как «дутые», так и недутые: книга заранее заказывалась по тематическому плану, и заказы подсчитывались. Да и в дискуссиях порой полыхало – провокационный поджог, разгоревшийся в целый пожар, случился на дискуссии «Классика и мы», состоявшейся не на печатных страницах (публикация стенограммы стала возможной только в начале 90-х), а вживе, 21 декабря 1977 года, в зале Центрального Дома литераторов – там при стечении затаившей дыхание искушенной публики (более 400 человек) сражались Петр Палиевский, Вадим Кожинов, Ирина Роднянская, Анатолий Эфрос, Валентин Оскоцкий, Юрий Селезнев. Евгений Сидоров стремился дипломатично успокоить собравшихся, но даже у будущего посла в ЮНЕСКО замирения не получалось. Речь шла не столько о литературе (и о культуре), сколько о политическом выборе, стратегическом для страны: о русском и «нерусском». Дискуссия вышла далеко за рамки объявленной темы и показала кипящие в обществе истинные страсти.
Эти страсти обнаружились прямо – тогда, когда партийную крышку с парового котла подняли. В 1986 году.
Литературные критики в эпоху гласности стали чуть ли не самыми востребованными – из всей профессиональной массы литераторов. (Ну, после экономистов, конечно, после Н. Шмелева, Л. Пияшевой, Г. Попова, выступавших тогда в журналах, причем последний обрел известность тоже в амплуа литкритика, после выхода рецензии на роман А. Бека «Назначение»). Причем – критики-публицисты. По замечанию Игоря Золотусского, публицистика «распечатала банк идей», добавлю – в форме критики. А еще критика была мобилизована как комментатор к прошлому – к массиву публикуемых, ранее запрещенных, текстов, требующих актуализации предисловий и послесловий. «У входа в активную зону культуры, в культурное завтра сложились, ожидая резонанса и порою мешая друг другу, разные литературные поколения, вещи, отмеченные цветом разных эпох. Образовалась своего рода „культурная пробка“, сгусток. Внутри нее не могут не искривляться, не видоизменяться силовые линии текущего литературного процесса» (Ирина Роднянская).
