С напряжением преодолевалась граница между литературной метрополией и эмиграцией. В крупном по объему выпуске специального литературно-критического альманаха «Взгляд» (1988 года) еще нет ни одного (!) упоминания о литературе эмиграции. А после встречи-конференции в США, состоявшейся в том же году, Андрей Битов загадочно заключил: «Грызни не было», и уже в последующем выпуске (1989 год) «Взгляд» публикует два подробных очерка критиков о встрече с писателями-эмигрантами: Льва Аннинского и Олега Михайлова.
И все же – самое главное было обретено: «право критиков иметь разные точки зрения» (См. «От редакции». – «Взгляд», 1988, с. 5).
Теперь особый литературный и общественный резонанс вызывает «гражданская война», ведомая критиками противостоящих изданий. Либеральный блок – это «Знамя», «Звезда», «Дружба народов», «Юность», с некоторой натяжкой «Новый мир», еженедельники «Московские новости», «Огонек», «Литературная газета». Полемику ведут критики демократической и либеральной ориентации широкого фронта – от шестидесятников Игоря Дедкова (которому только после начала перестройки разрешено вернуться в Москву из Костромы, куда он был фактически сослан после окончания МГУ) и Игоря Виноградова до Андрея Немзера. Им противостоит национально ориентированный блок изданий (журналы «Наш современник», «Молодая гвардия», «Москва», еженедельник «Литературная Россия», ежедневная «Советская Россия»), где постоянно в роли критиков выступают Станислав Куняев, Михаил Лобанов, Марк Любомудров, Владимир Бондаренко, Сергей Семанов, Владимир Бушин. Механизм отношений запущен, попытки вызвать «чуму на ваши два дома», встать над схваткой в виде третейского судьи, как это попыталась сделать Алла Латынина, результата не приносят. Накал и градус полемики приводят к призыву с самой высокой тогда трибуны, газеты «Правда»: соблюдать «культуру дискуссий» (так называлась одноименная передовица).
Разные (порой противоположные) точки зрения пытается в конце 80-х сопоставить дискуссионно, в формате диалога критиков, «Литературная газета». Но эти диалоги, в которых стороны пытаются сдерживать свои страсти, носят искусственный характер, и сама рубрика обрывается, не выдержав накала и напряжения – тогда, когда Бенедикт Сарнов и Владимир Кожинов предъявили друг другу (и стоящим за ним определенным направлениям, литературно-идеологическим протопартиям) прямые обвинения.
Период, когда критика находится в центре общественного внимания, когда литературная статья способна вызвать отклик не меньший, чем сам литературный материал, на котором она построена, а даже больший; когда рецензия на книгу становится диагнозом общественного устройства, занимает несколько лет – с 1987 по 1990 годы, совпадая с увеличением тиражей литературных ежемесячников, где эта критика имеет пространство для аргументации и доказательств, для логического развертывания и обоснования своей позиции. Этот период дал критике возможность не только договорить то, что она не успела (или не смогла) в период «оттепели», но и предъявить качество анализа текста, на которое повлияла (в 70-е годы) филология.
С начала 90-х годов именно критики, а не знаменитые прозаики, как было принято раньше, встали во главе литературных журналов. Происходит отказ от идеализации самого занятия литературным делом. Поход представителей новых поколений критиков и прозаиков к журналу и его критическому блоку прагматичен: «Сегодняшний „толстяк“, публикующий журнальные варианты художественных текстов и критический блок, представляет собой идеальную для российской конфигурации форму раскрутки произведения и автора» (Ольга Славникова).
В начале 90-х на авансцену выдвигается новая разновидность литературной критики – газетная. В «Независимую газету» приглашены литературные критики Борис Кузьминский и Андрей Немзер, которые обладали отличной филологической подготовкой. Здесь формировалась совсем новая ветвь газетной критики, не похожая ни на критику «Литературной газеты» либо «Московских новостей», ни на «толстожурнальную», «огоньковскую» и т. д. Эта критика занялась не комментариями к запрещенным текстам, не публицистическими воззваниями, не разговорами о жизни, не общественными диагнозами и прогнозами (как реальная критика 60-х), а собственно текущей словесностью в режиме ежедневной газеты. Эта критика была по-своему амбициозной, но в то же время оценивала свою миссию скромнее, чем ее предшественники-шестидесятники, претендовавшие на роль пророков и пастырей. Те вообще засомневались в наличии современного предмета: «После некоторого оживления, связанного в основном с публикацией „отреченных книг“, литература вышла в полосу хронического бесплодия. Ни новых ярких романов, ни новых имен на устах у всех» (Владимир Лакшин).
Вместо так называемого «единого литературного процесса» возникает не просто «другая литература», как показалось в конце 80-х, а несколько литератур, и у каждой есть свои критики. Каждый лидер может выдвинуть, обосновав свой выбор, свою «группу» в качестве главной. Так, Александр Агеев (Конспект о кризисе. – Литературное обозрение, 1991, № 3) рассуждает о том, что только книги о ценностях «частного человека» (А. Битов, Б. Окуджава, В. Маканин, А. Курчаткин, Р. Киреев) «составляют, очевидно, некий мейнстрим, главное течение литературы», Вячеслав Курицын, отметив распадение процесса на «субкультуры», выдвигает постмодернизм как «единственно актуальное эстетическое состояние» (Огонек, 1991, № 8).
Единого смыслового пространства критики более не существует.
Если литературная критика – условно аристократическая – предлагает и обсуждает свои версии развития литературы, пытается выстроить систему оценок, если ее адресат – серьезный читатель, то литературная журналистика (гламурная критика нового века) представляет прежде всего интересы рынка. Если аристократы влияют (или думают, что влияют) на литературу, то литературные журналисты гордятся тем, что, как им кажется, влияют на объемы книжных продаж.
Кроме критики аристократической, критики газетной и критики гламурной проявляется еще одна разновидность критики: филологическая. Она возникает вместе с новыми периодическими изданиями, основанными на фундаменте строгой филологии, – «Новое литературное обозрение», издававшаяся некоторое время «Новая русская книга». «Критическая масса», появившаяся на месте исчезнувшей «Новой русской книги», тоже исчезла.
Но поляризация – и деление – критики происходят постоянно. Критики разделяются по отношению к определенным ценностям, главная из которых – сама литература, ее существование. Алла Латынина вслед за В. Лакшиным подвергла сомнению само ее развитие, назвав ситуацию «сумерками литературы». Задачей критиков, придерживающихся другого мнения, стала демонстрация наличия новых явлений в литературе – будь то постмодернизм, включая концептуализм, необарокко, соц-арт и другие направления (Вячеслав Курицын, Михаил Эпштейн; с комментариями выступили Михаил Айзенберг, Дмитрий А. Пригов, Сергей Гандлевский и др.), будь то традиционная по духу проза писателей новых поколений – прежде всего Петра Алешковского, Андрея Дмитриева, Марины Вишневецкой, Алексея Слаповского, Марка Харитонова, поддерживаемая Андреем Немзером и Александром Архангельским. Критики, выдвинувшие «новых реалистов» (Олег Павлов, Алексей Варламов и др.) – Павел Басинский, например – рисуют свою карту современной словесности не совпадающей с другими вариантами (например, сугубо «национальным» вариантом В. Бондаренко). Критики стремятся «зарегистрироваться» в роли архитекторов событий и проектов, становятся кураторами литературного дела.
Вторжение массовой литературы вывело на общелитературное поле еще одну разновидность – критика-дизайнера. Его жанры: апологетическая аннотация вместо рецензии, рекламный листок вместо аналитики.
Несмотря на эти обстоятельства, сегодня критики всех поколений действуют в литературном пространстве: шестидесятники и антишестидесятники-почвенники; семидесятники и восьмидесятники, девяностники и «нулевики»: в газетах и Интернете, еженедельниках и на радио, а также в упрямо продолжающих выходить, несмотря на опережающие поминки, толстых литературных журналах. Не хор, но и не разнобой, потому что площадки поделены; и только в «толстожурнальной» пересекаются критики всех поколений, от Ирины Роднянской до Валерии Пустовой, Евгении Вежлян, Василины Орловой («Новый мир»), от Валерия Шубинского и Владимира Поляковского, Дарьи Марковой, Ольги Бугославской до Лазаря Лазарева и Андрея Туркова («Знамя»).
Это опровергает тезис о том, что каждому поколению в критике соответствует свой формат – и семидесятник не имеет права на аккредитацию в интернет-критике, а критик условно молодой противопоказан толстому журналу. Для разъяснения ситуации следует обратиться хотя бы к молодой поэзии, имеющей шанс выйти на смотровую площадку там и тут. Да, критика утратила былую – неофициальную, что поважней официальной – влиятельность и пока не обрела новой. Так ведь и газеты, столь же влиятельной, как «New York Times», у нас тоже нет.
