Через пять дней молодые ревизоры явились к чати и сообщили, что произвели тщательную проверку казнокрадства. С ними был и царевич Хауфра, который уже несколько лет занимался государственными делами, готовясь к управлению страной. Сейчас он сидел в кресле и внимательно следил за разговором. Хемиун — двоюродный брат царевича, обозленный неполадками на строительстве, был хмур. Докладывал один из молодых людей. Чувствуя состояние чати, он смущался, боясь какой-нибудь неловкостью вызвать гнев князя, но Хауфра ободряюще кивнул ему, и молодой человек смелее продолжал:
— Я уже сказал тебе, великий господин, что нам пришлось съездить в окрестности Она, где Аму обменял участок земли на украденное зерно. Там он построил две большие башни, и они полны доверху зерном. Кроме того, ячмень и полбу меняли его слуги и родственники на базаре и отдельным людям. Все это, конечно, делалось втайне, но соседи следили за ним, да и в Доме пищи тоже были не слепые. За все время Аму похитил из Дома пищи 530 мешков зерна. Но не ожидал проверки, поэтому ничего не успел спрятать, и все золото, электрон, ткани и многое другое — все находилось в кладовых. Мы переписали все имущество и по приказу великого господина Хауфра поставили стражу, а самого казнокрада отправили в тюрьму, пока ты не прикажешь, что с ним делать.
Возмущенный, разгневанный чати нетерпеливо прошелся по комнате и залпом выпил бокал пива.
— Как будем наказывать расхитителя? — спросил Хауфра.
Хемиун враз успокоился и сел. Его распоряжения всегда были молниеносно быстры и кратки:
— Наказание ему будет таково: все зерно отправить в Дом пищи и не оставить в закромах вора ни зернышка. Все имущество взять по списку и отправить в казну живого бога, оставить лишь то, что не имеет цены. Ему самому дать 50 ударов палками на самой людной площади, на базаре, чтобы все знали, что ожидает бессовестного вора, от которого страдает государство и люди. И пусть об этом кричат самые голосистые глашатаи. После наказания отправить на три года в Туринские каменоломни и кормить так же, как он кормил каменотесов. Как, царевич, не прибавишь ли чего?
— Лучше не придумаешь, брат! — ответил Хауфра.
— Но у него четверо детей, как же быть с семьей?
— Оставь три мешка, а потом как хотят. О семье надо было думать раньше, — резко ответил князь.
— Сама богиня истины Маат не поступила бы справедливей! Мошенник заслуживает, эту суровую кару, — льстиво проговорил первый ревизор, и оба низко поклонились.
— Вас благодарю за добросовестную работу, за быстроту. Вознаграждение получите из имущества вора. Одного из вас, — и он посмотрел на докладывающего, — назначаю начальником Дома пищи. Надеюсь, — чати сделал паузу, глаза его недобро сузились, — что тебе такого наказания не придется выносить! Не спеши богатеть!
Молодой человек вспыхнул и поблагодарил за назначение.
Хемиун спокойно уселся в кресло, только левое веко его судорожно и часто подергивалось.
— Идите, немедленно выполняйте!
Молодые люди распростерлись в поклоне и удалились. Хауфра остался с братом, чтобы обсудить несколько важных вопросов.
Все было выполнено, как приказал князь. Наказание казнокрада устрашило всех больших и маленьких начальников. Об этом говорили во всех домах. Столица притихла.
СОН РУАБЕНА
Часто снится Руабену одна и та же картина. Родная убогая хижина, уютно притаившаяся под сенью пальм. Солнечные лучи скользят по стенам хижины, по маленькому огороду.
Вот из хижины выходит стройная смуглая женщина. Тяжелые черные волосы, откинутые назад, открывают чистый низкий лоб. Печальные красивые глаза кого-то ищут. Руабен рванулся к ней, но она исчезла среди высоких зеленых стеблей. Он спешит и выходит на берег великого Хапи. Широкий голубой простор реки стремительно несется куда-то в безбрежную даль. Над блестящей водной гладью, отражающей ближние хижины, сады и густые заросли, над всем ярким и светлым миром несутся крики водяных птиц.
И вдруг Руабен в ужасе цепенеет. На берегу играет камешками его маленький сын Пети. Ребенок доверчиво протягивает руки подползающей огромной коряге. Безобразная эта серо-зеленая коряга раскрыла страшную зубастую пасть над ребячьей головкой. Где же Мери? Он пытается бежать, но не может. Еще одно движение этой пасти, и его малыша не будет.
В холодном поту Руабен просыпается от собственного крика и ужаса. О! Великий Ра! Помоги им! Мать земледельцев, Исида! Ты знаешь горечь потерь любимых! Защити их, слабых!
Изнурительный труд гасил все его мысли и чувства. Изможденное тело валилось на циновку. Он погружался в тяжелый сон человека, измученного физически и душевно.
Но проходили дни, и он постепенно начал втягиваться. Несколько раз он заходил в каменоломни и наблюдал работу каменотесов. Их работа показалась ему еще более безотрадной. Вместе с потом известковая пыль разъедала тело, работа в полумраке или, наоборот, на солнцепеке в мрачных узких ущельях, в скрюченном положении. Постепенно он привыкал. И тогда что-то живое начало пробуждаться в его душе. Однажды он сидел на пороге хижины и рассматривал кусок светлого дерева, привезенного с собой. Он вытащил бережно хранимый нож, подумал и нанес несколько контурных линий. Пальцы осторожно и любовно обхватили материал. Нож упорно и уверенно врезался в слои. Работа захватила его. И вот уже удивленные товарищи с восхищением рассматривают маленькую фигурку антилопы. Блестящие крапинки черного камня вместо глаз придали живость смело очерченной головке. Тоненькие рожки задорно поднимались вверх. Товарищи посоветовали обменять ее на рынке на еду. Руабен, подумав, согласился. Но решил сделать еще что-нибудь. Древесины уже не было, зато хорошего камня сколько угодно. Он выбрал кусок полупрозрачного алебастра с розоватым нежным оттенком. Алебастровых обломков на строительной площади было много. Кусок белого камня превратился в кружку, обвитую двумя лотосами. Несколько дней он еще тщательно шлифовал и придирчиво отделывал, прежде чем решил, что все закончено. Обе работы были безупречны. Странно было видеть в убогих хижинах эти красивые вещи.
ТРЕВОГИ ЖИВОГО БОГА
К повелителю Верхнего и Нижнего Египта все чаще приходили приступы дурного настроения. Десятки лет мысли его занимала усыпальница. И хоть самое трудоемкое, самое тяжелое завершено, но работы еще много. Много средств нужно для окончания. И закрадывалась мысль: успеет ли Хемиун сделать все намеченное? Удел всех смертных людей — болезни старости — все чаще навещали его: болела голова, по телу разливалось недомогание, не хотелось двигаться. Надоело каменным истуканом сидеть на троне, решать важные дела, принимать знатных людей, творить суд, как надлежало царю.
