Читаем без скачивания Секрет Полишинеля - Фредерик Дар

– Бери и можешь ехать. Я внесу это в список расходов. Он отказывается от денег:

– Между нами это не нужно, господин комиссар. Когда люди могут оказывать взаимные услуги, они не должны брать за это деньги. Надо же помогать друг другу.

Я смеюсь:

– Ах ты, старый мошенник! Он прищуривает глаза и уходит хромая... Когда дверь лаборатории закрывается за ним, я склоняюсь к сейфу и беру картонную папку, полную бумаг, которая лежит в нем. Мысль, что я держу в своих сильных руках такое значительное изобретение, заставляет меня задрожать от волнения.

Я кладу папку на мрамор стола, раскрываю и получаю нокаут на ногах: в ней только листы чистой бумаги... Я в ярости швыряю бумаги в корзину для мусора.

Глава 14

– Ты весь белый, – замечает Пино. – Тебя-то хоть не отравили?

– Да, – отвечаю. – Мне отравили душу... Он качает головой.

– Если нет души, это опасно.

Слово «отравили» успокаивает мою ярость и заставляет подумать о малышке Мартин. Как же ее заставили проглотить отраву?

Я решаю подняться в ее комнату. Мне нужно на какое-то время забыть об открытии, и я больше не могу думать о секрете, которого не оказалось в сейфе. Он служил только для отвода глаз и был всего лишь хранилищем для бумаг.

Итак, я поднимаюсь по лестнице и вхожу в комнату девушки. В ней стоит тяжелый запах, и я спешу открыть окно, чтобы немного проветрить.

Затем я осматриваюсь по сторонам в поисках какой-нибудь улики, которая могла бы навести меня на верный путь. Ведь яд надо было в чем-то отправить в желудок малышки.

Сколько я ни смотрю, не нахожу ни стакана, ни бутылки, ни чашки... Ничего! Обыскиваю комнату, туалет... пусто.

Меня выворачивает от запаха, и я высовываю голову из окна... Ночь неподвижна. Слышно соловья, заливающегося в зарослях. Такое спокойствие меня смущает. Как в таком почти небесном покое могла разыграться драма?

Вдруг мой взгляд привлекает нечто блестящее, лежащее в траве под окном – Я внимательно смотрю в ту сторону, но никак не могу разобрать, что это такое. Лучше сходить и посмотреть вблизи.

Я спускаюсь, иду под окно Мартин и там убеждаюсь, что блестело не золото, а стекло. Маленький пузырек, на который упал лунный свет. Я его поднимаю и подношу горлышко к носу... От запаха у меня одновременно сжимаются ноздри и сдвигаются брови...

Я внимательно осматриваю находку, и в моем котелке происходит процесс кристаллизации.

Да, все разрозненные элементы, все неверные шаги и нелепые мысли начинают водить хоровод у меня в черепушке и занимают те места, на которых должны стоять уже давно...

Я галопом скачу в лабораторию, вытаскиваю из корзины папку с чистыми листами бумаги и мчусь к своей машине.

В этот момент появляется Пинюш, неся великолепный сандвич, который откопал неизвестно где.

– Ты куда?

– В больницу... Что делают господа ученые?

– Спят.

– Отлично... Это наилучшее времяпровождение. Жди меня здесь и никого не выпускай.

Новая гонка на полной скорости до больницы ЭврЕ, где мою манеру резко тормозить уже начинают узнавать. Выходит разъяренная медсестра.

– Эй вы, – орет она, – вы что, не соображаете, что больные спят?!

– Не кричите так, мадам! – умоляю я. – У меня лопнет барабанная перепонка, а вы пукнете от натуги! Шутка до нее не доходит.

– Наглец!

Я вбегаю внутрь.

– Вы куда? – вопит она.

– Собирать клубнику, я как раз притащил с собой лестницу.

Вы знаете, как у меня великолепно развито чувство ориентировки. Палату Мартин я нахожу очень легко.

Мне навстречу встает медсестра с невзрачным лицом, но с довольно аппетитной фигуркой.

– Месье? – спрашивает она.

– Как наша больная?

– Но...

– Полиция!

– А! Ну, я думаю, она вне опасности...

– Я тоже так думаю, – говорю я и подхожу к постели, на которой с закрытыми глазами лежит Мартин. Я срываю с нее одеяло и швыряю его на пол.

– Что вы делаете? – кричит медсестра.

Мартин открывает глаза и, кажется, узнает меня.

– О, это ты, милый... – едва слышно шепчет она.

Я наклоняюсь к ней, поднимаю, как куль с грязным бельем, и бросаю на пол.

Начинается невообразимый гвалт. Медсестра зовет на помощь, Мартин издает пронзительные крики.. Короче, большой шухер!

Я поднимаю ее подушку, потом матрас и под ним нахожу то, что и рассчитывал найти: футляр для почтового голубя... Я его открываю. В нем очень маленький рулончик серебряной бумаги. Ощупываю его: внутри мягко... Я знаю, что это такое.

Лежащая на коврике перед кроватью Мартин выглядит куда менее больной и красивой, чем пять минут назад. Ее глаза добры, как у льва, чей хвост попал в кофейную мельницу.

Медсестра, выбежавшая из палаты, возвращается в сопровождении двух крепких санитаров. Поскольку переносчики человеческого мяса собираются наброситься на меня, я показываю им мою пушку.

– Стоять! Я полицейский и арестовываю эту девицу. Ведите себя спокойно, ребята.

Мы с ними сразу договариваемся, тем более что поведение Мартин очень красноречиво.

Я галантно помогаю ей подняться. Она садится на кровать.

– А теперь, моя красавица, – говорю я, – начинай колоться... Я все понял!

Я вынимаю из платка пузырек, найденный под ее окном.

– Ты слишком поспешила... Если бы ты бросила его в кусты, а не в траву, я бы ничего не нашел...

Она смотрит на меня с интересом, несмотря на явную ярость.

– Это старое, очень сильное рвотное средство, – продолжаю я. – Ты проглотила его сама... Смотри, на горлышке еще осталась твоя губная помада. Это и открыло мне глаза... Ты была единственной женщиной в доме, так что я не мог ошибиться!

Она неприятно улыбается.

– Хм! Какой умный полицейский. Ну и что это доказывает?

Я влепляю ей пощечину. Мне уже давно этого хотелось, а такие желания сдерживать вредно...

– Не упрямься, девочка... – И ваш гениальный Сан-Антонио продолжает свой рассказ: – Когда ты увидела, что дом занят полицией, то поняла, что они прочешут его снизу доверху... Тогда ты решила спрятать свой микрофильм, так?

Я подбрасываю на ладони рулончик серебряной бумаги.

– Это ведь микропленка... У тебя есть миниатюрный фотоаппарат... Какая-то замаскированная штуковина, которую я обязательно найду, потому что теперь знаю, что искать... Может, он спрятан в брошке, может...

Она поднимает руку.

– Это всего-навсего часы, месье легаш...

– Отлично, малышка, это избавит меня от поисков. Итак, ты сфотографировала работы профессора и хотела вывезти пленку. Но, покидая поместье обычным путем, ты привлекла бы внимание господ легавых, так? Тогда ты изобразила отравленную, и легавые сами вывезли тебя... Они даже не подумали обыскать тебя, моя красавица, потому что ты выглядела несчастной жертвой – Она снова улыбается.

– Совершенно верно...

– Видишь ли, – говорю, – когда я обнаружил в потолке линзу...

Она вздрагивает.

– Ну да, я ее нашел! И с этого момента строил тысячу предположений, но в каждом что-то меня не устраивало. Для того чтобы фотографировать работы старика, говорил я себе, надо постоянно находиться у окошка, а никто в доме, даже ты, не мог забаррикадироваться в сортире на целый день! Я понял все только сегодня вечером.

У нее вздрагивают веки.

– Да, моя прекрасная возлюбленная, я понял это сегодня... – И я перехожу к моей главной находке. – Тибоден помешан на секретности, о чем сто раз сам говорил мне... Одержимый осторожностью... Он так боялся, что его изобретение сопрут, что не только прятал свои бумаги в потайной сейф, но и делал все записи симпатическими чернилами!

Эту работу он делал по вечерам, когда все спали; по крайней мере, Тибоден думал, что все спят. Но ты, жившая в этом доме и следившая за каждым его шагом, занимала позицию у дырки в полу и фотографировала заметки, которые он раскладывал на столе, чтобы переписать их. Ты могла не торопиться, дорогая.

Она вздыхает.

– Я не думала, что вы такой сильный, комиссар.

– Ты с самого первого дня знала, кто я, потому что подсматривала в дырку за тем, как Тибоден и я обходили лабораторию, верно?

– Да.

– Трюк с голубями был великолепен... Ты без труда обнаружила подмену. Ночью мы совершили серьезную ошибку, не заметив разницы в цвете лапок. Ты увидела в этом возможность подтолкнуть нас к крайним действиям...

Я сажусь на кровать.

– Скажи, ты догадывалась, что мы решим ликвидировать профессора?

– Естественно...

– Действуя так, ты не дала ему закончить его работы... Она едва заметно улыбается. Я встряхиваю ее.

– Он их уже закончил?

– Да, – отвечает она. – Неделю назад...

– Однако...

Ее странная улыбка становится шире.

– Он вел переговоры о продаже своего изобретения одной иностранной державе...

– Врешь! – ору я.

– Нет. Вы знаете, что оба его сына погибли во время войны... Но вам неизвестно, что они погибли при американской бомбардировке... Из-за этого профессор питал глубокую ненависть к американцам. С годами это стало у него навязчивой идеей. Он знал, что в силу существующих союзов Франция передаст свое изобретение США. Он этого не хотел и предпочитал отдать его другим...