Платонов все же раскашлялся. И кашлял долго, сухим, дерущим горло кашлем.
— Товарищ капитан... что я смолянин — это действительно так, но что означает — специалист по Смоленску?
— А это уж, лейтенант, мне знать не дано. Там, в армии, все и объяснят. Хотите мятных конфет? Право, помогает. Я вот уж неделю жую, мечтаю бросить курить...
Платонов наконец отдышался, вытер слезы. И невольно рассмеялся. Теперь он вспомнил, что вместе с этим капитаном чуть не погиб на Соловьевой переправе. Но тогда было лето, и капитан носил бороду.
— Простите, товарищ капитан, из-за этого кашля я вас не узнал...
— И бороды нет. Ничего не попишешь, начальство у меня строгое — каждый день бреется. Приказал бороду того-с... А жаль!
— Товарищ капитан! Можно ехать. Едва отогрел на морозе...
Платонов не заметил, как в блиндаж просунулась ушанка, из-под которой виднелся один только красный нос.
— Закрой дверь, идол! Привык там у себя, в Сибири, избы от тараканов вымораживать...
— Так точно, товарищ капитан, вернейшее средство. Только к лету они опять оживают.
— Спасибо, утешил, «оживают»! А мы-то, что ж, по-твоему, тараканы? Захватишь лейтенанта, да смотри, не заморозь по дороге. Довезешь до штаба армии и мигом обратно.
— Есть доставить лейтенанта в штаб армии!
В машине было тепло, и Платонов окончательно успокоился. Все-таки приятный этот капитан. И смелый. Это он помог тогда выгрести в водоворотах Днепра. Самому бы Платонову не выплыть. Плавал он так себе, а вернее, просто умел держаться на воде, да и то недолго.
Специалист по Смоленску? Это что-то новое. Конечно, историю родного города он знает отменно. Свою «ученую карьеру» начинал экскурсоводом, подрабатывал на каникулах в студенческие годы. Но зачем особистам понадобились его знания сейчас? Тем более что Смоленск захвачен фашистами?
А что, если его хотят забросить в Смоленск с каким-либо заданием? Но это предположение тут же отпало. Во-первых, для выполнения особых заданий существуют и специально подготовленные люди. Во-вторых, в Смоленске его слишком хорошо знают, и не только в, так сказать, академических кругах. Ну и вообще — какой из него разведчик, связной, тем более — диверсант? Глупости!
И вновь мысли о прошлом...
Его прошлое — это архивы, лекционные аудитории, библиотеки. Кажется, самые яркие воспоминания юности связаны у него не с таинственными ночными свиданиями или студенческими шкодами, а со встречами в архивах. Он как бы со стороны увидел того 18-летнего юнца, который робко поднимается по лестнице старого особняка на Большой Пироговской улице в Москве. Здесь помещается архив древних актов. Тогда он назывался еще архивом феодальной эпохи или даже сохранял старое название Главного архива министерства иностранных дел. Здесь все в диковинку. Документы длиною в несколько десятков метров — столбцы, склеенные из сотен и тысяч бумажных полос, испещренных записями, которые он не может прочесть, хотя написано и по-русски. Но в XVI—XVII веках писали скорописью, ее еще предстояло изучить, привыкнуть к различным почеркам. Здесь же лежат какие-то грамоты с печатями, подвешенными к ним на шелковых шнурах. Не печати, а что-то вроде амбарных пломб, но некоторые пломбы сделаны из золота. Впрочем, больше свинцовых, мастичных, сургучных. Золоченые ковчежки, в которых хранятся международные договоры, уложения, гербовники, книги-уродцы, у которых толщина превосходит ширину, евангелия, четьи-минеи. Здесь не считают за находку гусиное перо, забытое переписчиком, и даже высохшее человеческое ухо, ухо какого-то жулика, отрубленное за воровство и приколотое к судебному постановлению, — вещь обычная.
А юнец с благоговением трогает стол, за которым тридцать лет просидел замечательный ученый-историк Сергей Соловьев. Робко разворачивает жалованную грамоту на дворянство, полученную каким-то незадачливым господином «из канцелярии Правительствующего Сената октября в 25-ый день 1917 года». Последний дворянин России...
Это самые яркие воспоминания юности. Потом будут другие архивы и иные реликвии. Он научится разбирать скоропись и узнавать почерки, ставших знакомыми, писцов из различных приказов...
— Сигайте, лейтенант!.. Прыгайте!
Платонов почувствовал, как чьи-то сильные руки очень непочтительно ухватили его за ворот полушубка и выволокли из машины. Услышал рев мотора, пулеметный перестук...
Водитель опомнился первым.
— И мороз ему нипочем. Чуть не продырявил!
Платонов не мог сразу прийти в себя, его мысли были еще в тиши архивных хранилищ, а сам он лежал, вжавшись в снежную траншею, вдоль которой проходила фронтовая дорога. И ответил невпопад.
— А что ему мороз! Летом на высоте три тысячи метров уже холодно, как зимой на земле. — Сообразил, что сказал глупость, и только теперь вспомнил, что едет в штаб армии, что только минуту назад тощий «мессер» чуть было не изрешетил машину и его вместе с ней. И появилось чувство досады на самого себя, на свою ненужность, бесполезность в деле, которое называется войной.
— Улетел, кажись. Надо посмотреть машину.
Водитель, с опаской оглядываясь на западный край неба, нависшего блекло-голубой дымкой над близким лесом, побежал к машине.
— Вот гад! Смотри, лейтенант, через эту вон щелочку на тебя глядела костлявая старуха...
Платонов сразу не понял, что хотел сказать водитель, указывая на пробитое пулей стекло против того места, на котором он только что сидел рядом с шофером.
В деревенской хатке, засыпанной под самую крышу снегом, Платонова принял пожилой подполковник. Он, видимо, уже много суток не высыпался, был хмур, набрякшие под глазами мешки старили его еще больше.
— Садись, лейтенант! — помолчал, словно ему было трудно говорить., оглядел далеко не гвардейскую фигуру Платонова, хмыкнул. — Вы ведь коренной житель Смоленска?
— Так точно, товарищ подполковник, коренной.
— Человек вы, как вижу, немолодой, небось мы с вами одногодки?
— Я — 1901-го...
— Ну, а я — девятисотого. А с какого года проживали в Смоленске?
— Да всю жизнь, если не считать пяти лет учебы в Московском университете.
— Это что ж, во времена гражданской?
— Так точно!
— А я свои университеты проходил на фронте против Колчака.
Это звучало почти как упрек. И Платонов покраснел. Неужели нужно объяснять, что он все время браковался медицинскими комиссиями, так как с детства был близорук.
— Товарищ лейтенант, я все это выясняю не из праздного любопытства, — голос у подполковника был хриплый, прокуренный, но Платонов расслышал, что он говорит с какими-то уже новыми, быть может, доверительными интонациями. Подполковник продолжал: — Так вот, Владимир Алексеевич, кажется, так?
