Рим выжидал. Он издали взирал на черные тучи, затягивающие германское небо.
Сохранилась молитва одного выдающегося римлянина-патриота той поры, который взывал к богам такими словами:
«О, пусть пребудет,
пусть длится меж племенами,
если не любовь к нам,
то хотя бы взаимная ненависть!
В пору, когда уже неотвратимо
свершается судьба империи,
Фортуна, ничего большего не можешь ты даровать Риму,
нежели раздоры врагов!»
Молитва эта выдает, как в Риме страшились варваров и как радовались распре между обоими германскими вождями.
Маробод и Арминий были почти равны по силе. Марободу добровольно покорялись свевские племена, видевшие его доблесть и мудрость. Они надеялись найти у него защиту от римских атак и набегов враждебных соседей. И так Марободу действительно удалось основать первую великую державу в Германии.
Арминий, молодой князь — ему было немногим больше тридцати — племени херусков в бассейне Везера[18], был снедаем завистью к успехам Маробода и его королевскому титулу. Он ловко вербовал сторонников среди северо-западных германских племен и выставлял себя единственным борцом за свободу Германии от римлян.
Тучи сгустились, и вдали загремело.
Король Маробод выступил с войском из Чехии через Рудные горы навстречу Арминию, как только лазутчики принесли надежные вести о движении херусков. Он хотел дойти до реки Заале, где к нему должны были присоединиться вспомогательные войска семнонов, лангобардов и гермундуров.
Однако внезапно он был вынужден остановить продвижение. Он узнал, что некоторые племена предали его. Лангобарды и семноны уже перешли к врагу, соблазненные его обещаниями, а может быть, и золотом.
Это был тяжкий удар для Маробода!
Он разбил лагерь и готовился заново укрепить дисциплину среди ненадежных племен.
Здесь его и нашли послы Арминия.
Они предлагали мир, если Маробод добровольно присоединится к Арминию.
— Арминий сражается за свободу Германии, — говорили послы, — и о том, как храбро он это делает, свидетельствуют разбитые римские легионы и богатая добыча, которую он у них вырвал...
При этих словах послы выставляли напоказ свои роскошные одежды, снятые в битвах со знатных римлян.
— Ты же, король Маробод, — продолжали они, — прячешься от римлян в лесных норах, посылаешь им дары и слезные письма, вымаливаешь их милость. Да, мы можем сказать тебе, Маробод, что народ германский называет тебя отступником и слугой императора!
— Довольно! — строго оборвал Маробод хвастовство послов Арминия. — Знаю я хорошо, каков ваш Арминий. Не скрываю от себя, что он герой и смельчак. Но чести не ведает. Вы говорите, что я служу Риму, и называете меня предателем. Что ж, кто был тот, кто отличился на службе Риму в Паннонии, когда я отражал Тиберия? Разве не ваш Арминий? Кто был пожалован гражданством гордого Рима? Именно он, Арминий. Кому дали римляне звание всадника? Арминию! А такими почестями Рим награждает лишь за верную службу, себе оказанную...
Послы потупили взоры.
Маробод распалился и продолжал:
— Вы кичитесь добычей с перебитых легионов. Да, вы сумели предательством заманить в ловушку три простодушных легиона и их вождя, не ведавшего коварства. Но это я называю не победой, а позором! Недостойно мужа было, когда Арминий еще прислал мне отрубленную голову несчастного римского полководца, дабы похвалиться! Омерзение охватывает меня, когда я вспоминаю об этом.
У меня же было против себя двенадцать легионов — знаете ли вы, что это значит, когда на меня с двух сторон обрушилась добрая половина всей военной мощи Рима? И глядите, я с честью выстоял, свободу сохранил и мир укрепил! Нет, я не пойду по стопам Арминия. Если он действительно хочет мира, пусть правит своими германскими племенами — я оставлю его в покое. Но моей свевской державы пусть не касается! Я достаточно силен, чтобы защитить ее от него — а если потребуется — и от Рима!
Послы Арминия ушли ни с чем.
Еще не скрылись они за ближайшим холмом, как с другой стороны прибыло новое посольство — из Рима.
Маробод немедленно принял двух римских всадников, Юлия Фабия и Валерия Офилия, которые привезли ему долгожданное письмо Тиберия. Оно содержало весть, суть которой Маробод уже верно угадал по долгому промедлению Тиберия.
Римский император писал вежливо, но уклончиво. Он сейчас занят иными делами и не может послать Марободу вспомогательное войско. Однако в борьбе с Арминием желает ему счастья и благосклонности богов.
Маробод молчал, и лицо его мрачнело.
Римские послы ожидали взрыва гнева.
Но спустя мгновение Маробод полностью овладел собой и принял ответ Тиберия совершенно спокойно.
Что ж, он будет сражаться с Арминием один. Тоже хорошо.
Он приказал подать отменного фалернского вина и дружески пригласил обоих всадников к столу.
В беседе с ними он забыл о войне, об Арминии и о предательских племенах, вспоминая блистательный, солнечный Рим.
Послы рассказывали римские новости: о женских интригах при императорском дворе, о роскошных термах, о невиданных играх и состязаниях, о светских событиях в чудесных Байях[19].
Короля очень забавляли эти истории, и порой он даже разражался смехом.
Упомянули они и о том, что как раз перед их отъездом из Рима пришла весть, что в изгнании умер великий поэт Публий Овидий Назон из Сульмона, на шестидесятом году жизни. Так и не дождался он прощения императора. А когда по пути они проезжали через Патавию[20], там хоронили уважаемого писателя римской истории, Тита Ливия.
— Ливий умер? — удивился Маробод. — Я знал его и бывало разговаривал с ним в Риме — он уже тогда был глубоким старцем.
— Он дожил до преклонных лет, — подтвердил Фабий.
— И несравненный Овидий, значит, мертв! — вздохнул Маробод. — У меня переписаны некоторые его стихи — я даже помню наизусть строки, в которых он поет о вечной идее...
Тленен ваш труд: я напев созидаю на вечные годы,
Чтоб во вселенной моей песне внимал человек.
Зависть питается тем, что живет; отойдем — она стихнет,
И по заслугам тогда всякий получит почет.
Значит, и в день, когда плоть на костре погребальном исчезнет,
Буду я жив, и моя лучшая доля спасется.[21]
Маробод продекламировал стихи с глубоким чувством, а концовка прозвучала особенно взволнованно.
— Как же верно выразил то, что у меня на душе, ваш Овидий! — добавил Маробод, прикрыв глаза, словно открывая своим мыслям путь к облакам.
— Да, так пел наш несчастный, отвергнутый Августом Овидий! Память твоя превосходна, о король, как и твоя латынь! — похвалил Офилий.
— Что ж, друзья, осушите эти кубки в честь нашего поэта! — Маробод очнулся от грез и сам первым, по римскому обычаю, выплеснул несколько жертвенных капель на землю.
— Меня стихи Овидия завели семь лет назад аж в Сирию, — заметил Офилий, осушив кубок до последней капли. — Я был молод, влюблен... ну, переписал одно стихотворение и послал его с письмом деве через раба. Но отец ее перехватил письмо и передал мне грубый ответ. Пришлось бы мне его убить — но я предпочел присоединиться к сенатору Публию Сульпицию Квиринию, который как раз был назначен императорским легатом в далекой Сирии. Я прожил там четыре года.
— Должно быть, ты пережил немало приключений и много повидал, — подбодрил его к рассказу Маробод.
— Я мог бы долго рассказывать о море, о чужих краях, об удивительных городах Тире, Сидоне, Иерусалиме, Дамаске. Места вокруг Иерусалима, пожалуй, самые печальные на свете. То ли дело Галилея — куда более приятная земля, полная зелени, тени и улыбок. Особенно весной Галилея — это сплошной цветочный ковер несравненной свежести красок.
