Человек за Отечество кровь проливал, а ты его, как пса, в снег?
Назревал классический «базар». Типичная склока в коммуналке. Только ставкой сейчас была человеческая жизнь.
Я молча слушал эту перепалку, не открывая глаз. Мысленно оценивал свой «коллектив». Вернее, на кого могу рассчитывать из этого коллектива, когда прибудем в Харбин.
Барон Корф — тут все понятно. Он теперь считает меня спасителем, а значит, не откажет никогда и ни в чем. Правда, есть один нюанс. Генерал так суетится вокруг своей маленькой, миниатюрной жены, что сразу видно — каблук.
Очкастый — скорее всего мелкий дворянчик. Или просто интеллигент. Тут еще такой вопрос — я не особо разбираюсь в рангах и статусах Российской империи. Бароны, князья, графья — это все понятно. А вот кто дальше, вниз по этой социальной лестнице — понятия не имею. Надо дать Тимофею задание. Пусть выяснит. Еще лучше — пусть составить список «полезных» людей.
В любом случае очкастый — пакостный тип. Все время недоволен. То ему не так, это — не этак. С «душком» человек. Нам такое не надо. Очень постараюсь, чтоб он исчез из моего окружения, как только прибудем в Харбин. И больше там точно не появился.
Дамочка в шали, которая постоянно ноет и причитает, — от нее никакого толку. Сразу вычеркиваем из списка возможных «друзей».
Все. Насчет остальных — никакого понимания. Просто серая масса, безликая толпа.
А! Нет. Есть еще княгиня Шаховская. Вот она вызывает у меня симпатию. Чёткая особа.
Сейчас, когда баронесса подняла неудобный вопрос про поручика, Шаховская сидела молча, словно каменная статуя. Обнимала свою беременную невестку.
Но ее недовольно поджатые губы и раздраженный взгляд, брошенный в сторону супруги генерала, однозначно говорили: «Помолчала бы ты, дура. Да, неудобно. Да, неприятно. Но не выбрасывать же человека на мороз только потому, что тебе плохо пахнет. Он ведь еще не умер».
Я приподнялся на локтях. Окинул взглядом присутствующих. Так как вопрос баронессы был адресован конкретно мне, отмолчаться не получится. Да и есть в этом смысл. Проблему с поручиком надо решать. Как? Пока не знаю.
Тимофей сидел у печки. Поигрывал кинжалом и ждал моей реакции.
Хрип на верхней полке внезапно прервался. Раздался долгий, свистящий выдох. И тишина.
— Всё, — глухо констатировал вахмистр, поднимаясь на ноги. — Отмучился раб Божий. Преставился перед Господом. Больше разговоров было.
В вагоне повисла тяжелая, липкая тишина. Генеральша в момент забыла, что две минуты назад выказывала недовольство. Она снова поднесла платок к лицу, уткнулась в него и тихо заскулила, причитая:
— Ох, горе-то какое… Царствие Небесное…
Я откинул шубу. Сел.
— Тимофей. Снимай его, — скомандовал будничным, ровным тоном.
— Куда девать, Павел Саныч? — Тимоха подошел к нарам.
Я на секунду задумался. Выкинуть в снег на ходу? Проще всего. Волки или бродячие псы сожрут до костей за пару дней. Никто и не вспомнит.
Но… не по-людски это. Не по понятиям. Парень воевал. Офицер. И пусть я плевать хотел на белое движение, оно мне вот точно ни в какое место не упёрлось, элементарное уважение к чужой смерти должно быть. Иначе мы тут все быстро в скотов превратимся. Забудем, как людьми называться.
— В шинель его замотай, Тимоха, — скомандовал я, глядя вахмистру в глаза. — Плотно замотай. Перевяжи ремнями или веревкой, чтоб не развалился. Надо покойника как-то на тормозную площадку перекинуть. А лучше — в тот грузовой вагон, что перед нами. Там минус двадцать. Замерзнет в камень, смердеть не будет.
Мужик в пенсне снова подал голос:
— Позвольте! Но как же отпевание? Христианский долг… Нельзя православного, как колоду дров, на мороз выкидывать! И потом, поезд едет. Как вы себе это представляете? На ходу? Кто за такое возьмется?
Очкастый с ехидной физиономией окинул взглядом всех присутствующих. Естественно, у пассажиров нашего вагона не возникло желания исполнять подобные фокусы.
— Вот видите…– он развел руками, — И как, позвольте спросить, мы его отправим в соседний вагон?
Я медленно повернул голову в сторону этой интеллигентской гниды. Совершенно бесячий тип! Взгляд у меня был такой, что очкастый осекся на полуслове, нервно сглотнул.
— Христианский долг, милостивый государь, мы отдадим на следующей крупной станции. Там, полагаю, сыщется церковь или хотя бы русское кладбище. Заплатим смотрителю или батюшке, оставим тело в леднике. Как земля по весне оттает — предадут земле по-человечески. С крестом и молитвой. А насчёт соседнего вагона… — Я выдержал паузу, усмехнулся очкарику прямо в лицо, — Тут уж мы точно без вашего ценного мнения обойдёмся. Возражения имеются?
Судя по мгновенно вытянувшейся физиономии интеллигента, возражений не было. Очкастый втянул голову в плечи. Сделал вид, будто очень занят рассматриванием своих ногтей.
— Тимофей, — я повернулся к вахмистру. Чертов очкарик прав в одном, состав пыхтит и катится вперед. Здесь, в тысяча девятьсот двадцатом году еще нет переходов их вагона в вагон. — Что думаешь?
Мой сопровождающий несколько секунд молчал. Стоял, наклонив голову к плечу, будто прислушивался.
— Павел Саныч, все получится. Мы замедляемся. Видать в горку пойдём. Только шустро надо, — выдал он, наконец.
— Господа, — я кивнул Перебинтованному и его сыновьям. — Подсобите вахмистру. По-быстрому.
Кряжистый мужик без лишних слов и пререканий поднялся. Парни-гимназисты тоже вскочили, хотя лица у них выглядели, прямо скажем, бледноватыми. Одно дело — рассуждать о спасении Империи, другое — таскать гниющие трупы.
Вчетвером, вместе с Тимохой, они аккуратно сняли тело поручика с верхних нар. Тимофей сноровисто, без лишней суеты и ложного пафоса, завернул Неверова в его же обтрепанную шинель. Плотно стянул грубой пеньковой веревкой, которую достал из своего бездонного вещмешка. Получился тугой, тяжелый куль. Специально для переправы Тимофей оставил длинный хвост веревки свободным.
Не знаю, как именно казак собирается перетащить тело. Но он — пластун. Может то, на что никто из пассажиров не способен.
Тимоха оказался прав. Буквально через пару минут поезд начал натужно гудеть и сбавлять ход. Забирался на крутой перевал. Старенький паровоз тяжело пыхтел, выплевывая густой дым, колеса проскальзывали на мерзлых рельсах. Скорость упала настолько, что эшелон теперь полз медленнее пешехода.
— Как спрыгну — толкайте куль прямо в снег, подальше от колес, — скомандовал вахмистр, наматывая свободный конец веревки на кулак. — Я его волоком по сугробу дотяну до передней площадки и наверх закину.
Перебинтованный подскочил к двери, напрягся. Створка теплушки с натугой откатилась. Внутрь с ревом ворвался ледяной маньчжурский ветер, мгновенно выдувая
