этом доме, девушка, все квартиры и комнаты наши.
Курьер привез заказ ближе к вечеру, весь комплект с доставкой обошелся в девяносто тысяч, столько же, сколько они заплатили за два своих велосипеда. Зато: виповская английская трубка фирмы «Данхилл» с чашей вишневого цвета из настоящего бриара и с черным эбонитовым мундштуком, точь-в-точь такую курил Сталин, килограмм табака «Эджвуд Черри», ёршики, сумка, кисет, тампер для придавливания табака, фильтры и наклонная трубочная зажигалка.
— Держите, Иосиф Виссарионович, лично от меня!
— Рыжая! Как ты себе это представляешь? Я никогда не курил и вдруг...
— Решись, и ты свободен. Не умеешь — научим, не хочешь — заставим. Можешь даже не затягиваться, хотя так, наверное, будет не вполне натурально. Неужели мне первой опять?
Последний аргумент подействовал, и Назар, вскрыв пачку с изображением воспаленного глаза и надписью «Слепота», принялся набивать трубку. Табак и впрямь испускал ароматы спелой вишни.
— Кажется, когда мы сегодня приехали, как раз и пахло табаком с ароматом вишни, — припомнила Регина.
Назар задумался:
— Погоди! А с какой плотностью надо набивать-то? Я же ничего об этом не знаю. Дай-ка я отцу позвоню, он когда-то курил трубку.
Олег Николаевич Белецкий родился, когда вся страна праздновала столетие Ленина, и, должно быть, поэтому он с юности невзлюбил вождя мирового пролетариата, созданное им государство, да и сам пролетариат заодно с ними. Еще бы, если в твой день рождения только и трубят про самого человечного человека. В год Московской Олимпиады десятилетний Олег впервые осмелился осквернить портрет Ленина и с того времени смело рассказывал анекдоты про Володеньку и Наденьку с Феликсом Эдмундычем и проституткой Троцким. Студентом эпохи Горбачева он уже в открытую провозглашал себя антисоветчиком, ждал ареста, читал только запрещенку, требовал Солженицына провозгласить царем Александром Четвертым и все в таком роде.
По окончании института он устроился инженером на телевидении и так там и работал, гордясь, что именно благодаря телевидению осуществилась победа демократии. А то, что в стране не все ладилось даже после этой славной победы, списывал на излишнее количество недобитых краснопузых и живучесть идей Ленина–Сталина.
Когда Назар позвонил посоветоваться насчет трубки, Олег Николаевич в тот же вечер примчался в Габаево.
— Стало быть, так и живете здесь? — спросил он, осматриваясь и садясь напротив камина, но только сел, как сразу подпрыгнул, словно в кресле его ждал эхинокактус техасский. — Это еще что такое?! — рявкнул он на портрет, выполненный сангиной.
— Это не то, что ты думаешь, — поспешил заверить сын и быстро рассказал об их новом проекте. — Так что мы вынуждены с ним общаться, чтобы, так сказать, еще больше напитаться ненавистью.
— Странные у вас методы работы, — покачал головой Олег Николаевич и смирился, тем более что тонкие женские руки уже расставляли пред ним всевозможные закуски и выпивку. А выпить и закусить он любил.
— Кстати, для пущей ненависти портрет написан настоящей человеческой кровью, — сказала Регина. — Наш друг, знаменитый художник Алексей Виннигер, купил на станции переливания литр и нарисовал.
— Интересный ход, — хмыкнул Белецкий-старший. — Ведь этот выродок насквозь пропитался кровью своих жертв. Почему раньше художники не догадались?
— Это она догадалась первая и заказала Виннигеру именно кровью, — попытался Назар увлечь отца Региной.
— Похвально, — буркнул Олег Николаевич.
О сталинском проекте они рассказывали поверхностно, не раскрывая нюансов, а уж особенно не проникая в святая святых — в триггер.
— Вот как, Назарушка, витиевато и причудливо история ткет свои волокна, — пьянея, но пока держась молодцом, говорил отец. — Вот давай копнем нашу семью. Ты — демократ новой волны. Я — демократ старой волны. Старая гвардия демократии. Мой отец, Николай Эдуардович, сорок пятого года рождения, в целом был советский человек, иногда поругивал коммунистов, но сам был коммунистом и не хотел бы... Даже про Сталина иной раз говорил как все: «Сталина бы вернуть не помешало». Но знал, что Сталин козлище. Просто и Хрущ, и дорогой Леонид Ильич Иосифу Кровавому в подметки не годились. Это уж трудно не признать. Такой же в точности был и твой второй дед. Впрочем, что я говорю «был», они же оба еще живы. А вот с прадедами вообще сплошные завихрения! Регина, вам интересно?
— Необычайно интересно, Олег Николаевич! Назар не так много рассказывал о своих предках.
— Его прадеды это сплошная антиподия! Один мой дед, который по отцу, Белецкий Эдуард Эдмундович, чистый поляк, шляхтич, ешче Польска не сгинела! Работал у самого Рыкова в аппарате. Большевизию ненавидел, но тайно. Арестовали Рыкова, арестовали и его, моего деда. Поляка. Про него еще моя бабка, его жена, говорила: «Пшек!» Но его не расстреляли, выпустили во время войны. Работал верой и правдой на оборонку. Ничего такого. Так в пятидесятом его опять арестовали и — хлоп! — к стенке. Расстреляли! Как я после этого могу относиться к Сталину? Плохо. Не просто плохо, а резко отрицательно.
— Вы закусывайте, Олег Николаевич, закусывайте, — подкладывала ему того и сего любезная Регина. — Вы разволновались. Давайте вы пока нам покажете, как трубку раскуривать.
— Лиса ты рыжая, — смеялся подвыпивший папаша. — Давайте за вас выпьем. Ты, лиса, скажу честно, мне не очень раньше нравилась. А теперь я вижу, ты — клёвая.
Выпили по десятой рюмке. Ловко отвлеченный от фамильного древа, папаша принялся учить:
— Для начала трубку надо обкурить. Если она новая. Сначала кладем немного табака. На четверть. Слегка притаптываем. Раскуриваем медленно-медленно. Вот так. Вот та-а-ак. Ну-ка, попробуй!
Назар взял трубку и слегка курнул. В горле запершило, но не сильно. В целом даже и не самые гадкие ощущения.
— Запах, ребята, запах! — воскликнула Регина. — Тот самый! Который днем сегодня.
— Пожалуй, да, — согласился Назар, передавая трубку отцу.
— Нет, ты продолжай, продолжай, — отказался отец. — Не затягивайся, просто пускай дым.
Назар еще раз курнул и передал трубку Регине, приказавшей:
— Мне! — И она тоже курнула, выпустила большой клуб дыма. — Класс! — И закашлялась. — Теперь вы. — Передала Белецкому-старшему. — И пусть это будет наша трубка мира.
Когда докурили первую небольшую порцию и Регина потребовала продолжения, Олег Николаевич решительно возразил:
— Вот теперь трубка должна подумать о своем дальнейшем будущем. А точнее, просохнуть. Привыкнуть, что она, так сказать, потеряла девственность.
— И как долго?
— Часов десять. Иначе вы ее загубите, —
