Она расправила эти крылья, взмахнула ими и легко спорхнула вниз, встав рядом со мной. Я ощутил на лице касание прохладного ветра, и снова закружились снежинки. Они оседали на отброшенное в сторону одеяло, мою одежду и волосы девушки; и я поднялся, потому что неловко стало лежать в присутствии такой красавицы; и она положила мне на плечи тонкие белые руки и говорила мне такие слова, которых я никогда в жизни не слышал; и я заметил, что всё ещё держу в руке пистолет, а большой палец привычно пытается снять предохранитель…
Только тут до меня и дошло, что происходит.
Лицо девушки стало прозрачным и поплыло, превращаясь в невыносимо уродливую морду. Снег пропал, на небе Додхара сияла полная Луна. Тотигай, выпустив когти и хрипло рыча, раз за разом бросался на скалу, со скрежетом съезжая вниз, а на её верхушке сидела чёрная сгорбленная тварь, быстро бормочущая себе под нос что-то вроде: «Эники-беники ели вареники, эники-беники ели вареники…» Сброшенное мною одеяло валялось почти в самом костре. Я стоял, по-бычьи нагнув голову и широко расставив ноги, безуспешно пытаясь поднять руку с пистолетом, который стал тяжёлым как наковальня, но тут кербер в очередной раз рыкнул: «Стреляй же, Элф, стреляй, дьявол тебя раздери!..» — и я, не в силах поднять оружие, вывернул кисть и дважды выстрелил от бедра.
Тяжёлые пули с надпиленными кончиками снесли бормотуна со скалы так легко, словно в него с размаху двинули бревном. Тотигай бросился в проход между валунами и выскочил наружу. Я, преодолевая сопротивление окаменевшего тела, последовал за ним, с трудом переставляя негнущиеся ноги. Бормотун ещё бился, истекая кровью сразу из двух ран — одна была в груди, а другая в животе. Тотигай прижал его крылья к земле, давая мне возможность спокойно добить упыря.
— Бобел будет рад, когда узнает, — сказал я, приставляя дуло к чуть вытянутой голове уродца и нажимая на спуск. Грохнул выстрел, и бормотун под лапами кербера перестал дёргаться.
— Я уж думал, ты не проснёшься, — проворчал Тотигай, когда мы вернулись в своё убежище между валунами. — Трепал тебя, трепал… А ты — никак…
Трепал он меня усердно. Жилет и рубашка на левом плече были разорваны, и мне пришлось сунуть под одежду пук сухой травы, чтобы остановить кровь, тонкими струйками вытекавшую из ранок от его зубов.
— Перестарался ты, брат, — сказал я ему. — Почему было совсем не откусить мне руку?
— Я!.. — возмутился кербер. — Видел бы ты себя пять минут назад! Ещё немного — и он точно увёл бы тебя. И тащился бы ты через мехран до самого Бродяжьего леса, воображая себя в раю.
— Но ты же не дал бы ему меня увести, верно?
— Конечно нет, — буркнул кербер. — Я лучше тебе голову отгрызу. Ты сам говорил, что предпочтёшь это.
— Ну, жить потом как безмозглая скотина, бродя на четвереньках под деревьями и подбирая палые почки, — это не здорово, хотя я уже ничего и не соображал бы. Откуда он тут взялся, хотел бы я знать? Всегда считалось, что бормотуны так далеко от своих берлог не залетают.
— Теперь, значит, залетают, — ответил Тотигай, укладываясь на подстилку. — Люди заходят в Бродяжий лес всё реже, так? Так. Те, кто заходит, о бормотунах давно знают? Знают. Пополнять свои стада упырям надо? Надо… Погоди, ещё и на Старые территории начнут залетать.
— Не каркай, ворона — накаркаешь. Фермерам нашим тогда конец. Да и не только фермерам. Всех забормочут и уведут пастись на травку.
Я почувствовал, что снова разыгрался аппетит, и сжевал несколько кусков мяса, не забыв прежде дозарядить пистолет. Вдруг бормотун был здесь не один? Хотя они обычно летают по одному.
— Он, поди, тоже голодный был, — задумчиво сказал Тотигай, глядя, как я ем. — Хотел тебя облизать, а тут я внизу торчал.
— Хрен бы он меня облизал, — ответил я. — Мне только почувствовать его поганый язык на своей коже, и тогда…
— Знаю, знаю, трофейщик, крепок ты, — согласился кербер. — Крепче я и не видел. Наверное, зря я тебя тормошил. Проснулся бы сам в конце концов.
— Будешь должен, — сказал я, выкидывая траву из-под рубашки. Всё-таки Тотигай кусал меня не по-настоящему, ранки были крохотные и успели засохнуть.
— И откуда у тебя иммунитет к их ворожбе? — спросил кербер.
— А я знаю? — пожал плечами я. — И не у меня же одного иммунитет. Генка называл это… дай вспомнить… повышенной устойчивостью к внушению, и уверял, что у меня она какая-то патологическая. С одной стороны, говорил он, это хорошо, поскольку исключает постороннее негативное влияние на психику. А с другой стороны, это, дескать, плохо, поскольку из меня никогда ничего путного не выйдет. Человек, вроде, учится всему на свете именно через внушение или — как оно называется? — суггестивное воздействие. Маленькие дети, говорил он, сильно ему подвержены, потому и усваивают информацию в четыре раза быстрее взрослых — они воспринимают новые знания некритически. Потом, по мере приобретения личного опыта, у людей образуется критический барьер. Мозг тратит три четверти времени, чтобы определить, не враньё ли то, что в него пытаются вложить другие люди, и только одну четверть — на усвоение информации.
— А у тебя барьер от рождения? — заинтересовался Тотигай.
— Вряд ли. Генка — умник, вот он и умничает слишком много. А сам обычный недоучка, как и половина его собратий. Его бы выгнать семилетним пацаном в мехран одного, потаскался бы голодным с вилами на плече и опасной бритвой в кармане среди пегасов, драконов и бормотунов, каждую секунду ожидая… У него бы тоже возник барьер приличной высоты. И теперь он, глядишь, придумал бы способ, как простым людям обороняться от этих суггестирующих губошлёпов.
Я зло плюнул далеко в сторону — в том направлении, где за камнями лежал мёртвый упырь. Встречался я с ними и раньше. Первый раз вплотную столкнулся, правда, не в семь, а в двенадцать, но мои воспоминания из-за такой отсрочки лучше не стали. Забрёл я тогда в Бродяжий лес и прилёг вздремнуть под деревом. Очнулся оттого, что гад меня облизывал, — я был весь в его слюнях, а тварь приложилась к шее прямо-таки взасос. Бормотуны людей есть не могут по тем же причинам, по которым люди не едят сырым мясо додхарских животных. Кровь нашу пить тоже не могут, а яйцеголовые, когда их отлавливают, ещё усиливают это качество, чтобы, значит, бормотуны им не портили материал, то есть нас. До предела голодный упырь разве что полстакана крови высосет, прежде чем его вывернет наизнанку. Но инстинкт-то у них остаётся. Вот и не в состоянии они сдержаться — забормочут кого новенького, доведут до неподвижности, и облизывают, а язык у них круглый, длинный как змея и прочный как удавка. В такую минуту они совсем теряют над собой контроль — продолжают свою ворожбу, но уже как бы для себя, и сами от неё дуреют. Тогда человек может проснуться. Ну, те, которые у бормотуна давно в стаде, они, конечно, не просыпаются. А я проснулся.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
