и закостенелых суждений. Они даже не завели дело.
Но есть одна важная деталь, которая месяцами не давала мне покоя. Не то, о чем сказали в статье, не то, что упомянули… а то, о чем умолчали.
Дата, когда исчезновения внезапно прекратились.
Я кладу статью под последний паззл. Он завершен только наполовину, но уже показалась большая часть картины. Я беру со стола зазубренный кусок и кручу в пальцах, представляя золотые пятнышки в ее глазах.
Она слишком долго жила двойной жизнью. Моя цель — разделить ее. Как и паззл, на который я сейчас смотрю, женщина, которая мне нужна, прячется в деталях. Она похоронена под ложью.
Похоронена. Мне это нравится. И так я открываю трехмерную модель на столе. Я несколько месяцев добавлял все новые и новые слои. Это плохая замена моделям, которые я создавал дома, используя сварочный аппарат, но я оценил задачу использовать только подручные средства. Многослойная бумага и гофрированный картон. Импровизированная конструкция ловушки, которую еще предстоит реализовать.
Как и ребенку, играющему с кукольным домиком, 3D-модель позволяет мне утолить мою одержимость. Я отрываю уголок от одной из коробок с паззлами и складываю картон в прямоугольник. Не идеально, но грубая коробка подойдет. Я с улыбкой встраиваю кубик в модель.
Это только вопрос времени, когда все части встанут на свои места, и картина будет целостной.
Я беру модель, задвигаю ее под стол, а затем возвращаюсь к паззлу. Портрет Лондон, который я искусно вырезал поверх паззла. Кусочек находит свое пристанище, легко скользит на место, дополняя рисунок глаз, которые меня очаровывают. Я касаюсь костяшками пальцев лица Лондон, возбужденный дразнящим ощущением скошенных краев соединенных частей головоломки.
Она почти готова.
Она почти моя.
Свет гаснет, и я остаюсь в темной пустоте мечтать о ней до утра.
Глава 10
ПОЛЕТ
ЛОНДОН
Воспоминания обманчивы.
Мозг устроен таким образом, что, воспроизводя прошлое, он искажает нашу реальность. Наш разум формирует и выстраивает воспоминания каждый раз, когда мы думаем о них, меняя тонкие детали, изменяя факты. Нет двух людей, которые помнят события прошлого одинаково, независимо от того, присутствовали они там в данный момент или нет.
Большинство людей этого не знают, а когда они узнают правду, это может напугать.
Супружеская пара непрерывно спорит об одном и том же, ночь за ночью оба абсолютно уверенные, что другой из них не прав, что он ошибается.
Они оба правы. Их воспоминания искажены призмой восприятия, на которую влияет, кто они и во что они верят.
Однажды я написала на эту тему работу, еще на первом курсе. Сразу после колледжа, я решила разобраться в том, как формируется мозг убийцы. Возможно, причина в воспитании — взрослении и опыте, — которые взращивают убийцу, или на разум повлияло восприятие первых, решающих лет, за которые в нем развились зачатки убийцы.
Большинство будет утверждать, что это одно и то же. Нет никакой разницы между тем, как мы вспоминаем свое прошлое и фактическим прошлым — в любом случае в результате создается монстр.
В основном это правда. Трудно отделить какой-либо факт от вымысла. Так зачем вообще обсуждать теории и придираться к деталям?
Я была молода, а в юности склонялась к психологии масс. Я больше никогда не вспоминала о своей диссертации или о том, как ее можно было использовать в лечении пациентов. Это не имело отношения к области моих исследований, поскольку я продолжала карьеру, занимаясь серийными убийцами и их реабилитацией.
И для того, чтобы двигаться вперед, мне необходимо было перестать мучиться собственными воспоминаниями о прошлом. Сколько раз я прокручивала детали? Насколько мой разум исказил эти события? Были ли мои воспоминания вообще реальными или это просто обрывки правды вперемешку с кошмарами? Как старая кассета, которую записывают снова и снова, теперь мои воспоминания воспроизводят искаженную, потрепанную версию.
Я засовываю руки в карманы пальто и иду по извилистой тропе через пышный сад птичника. Птицы поют под мелодию в моей голове, их пронзительный крик вторит моему беспокойству.
Я надеялась, что прогулка по одному из моих любимых мест успокоит меня. Я много лет часто приходила сюда, чтобы упорядочить мысли. Но мелькающие птицы поют все громче, как будто они знают мою тайну и теперь делятся ею друг с другом на своем чирикающем языке.
Я беззвучно смеюсь над своей паранойей. Птицам наплевать на меня и на то, что я натворила. Я схожу с ума.
Холодок касается моей кожи, и я снимаю заколку, позволяя волосам упасть, и трясу локонами, чтобы они скрыли шею. Я слишком много раз прокручивала в голове свой последний сеанс с Грейсоном, анализируя его, раскладывая по минутам, вспоминая детали. Ощущения и эмоции, которые он вызывал. Тоска… И я боюсь, что с каждым разом, я искажаю то, что произошло на самом деле.
Наш разум настолько могущественен, что выстраивает связи и чувства вокруг одного момента, превращая что-то незначительное в значимое событие. Полное страсти и восторга. На самом деле, любой коллега, узнавший о моей ситуации, просто пришел бы к выводу, что контрперенос препятствует моей способности отстаивать роль врача над пациентом.
Я уступила желаниям Грейсона, а вы никогда не можете просто давать пациенту все, что он пожелает, независимо от того, насколько ваши желания совпадают. Нет, вычеркните это. ОСОБЕННО, когда ваши желания совпадают.
Это не просто опасно. Это неэтично.
Но ощущение его грубых рук на коже… Я закрываю глаза всего на секунду, позволяя воспоминаниям снова затопить меня, прежде чем я похороню их. Я делаю глубокий вдох, ощущая очищающие силы сада, в то время как вечернее небо темнеет, затянутое грозовыми тучами.
Больше не слышно пение птиц. Внезапная тишина атакует мои чувства, и я замечаю, что не одна.
Я оборачиваюсь.
— Вы следите за мной, детектив…?
В немного полноватом мужчине, одетом в черный плащ поверх дешевого костюма, легко распознать полицейского. Я воспитывалась городским шерифом, так что меня не обманешь. Его ухмылка подтверждает мою теорию.
— Фостер. Детектив Фостер, — говорит он. — Я просто наслаждался пейзажем. Решил, что мы сможем поговорить, когда останемся наедине.
Я смутно припоминаю, как Лейси упоминала детектива с таким именем. Я обнимаю себя в защитном жесте и заглядываю ему за спину. Птичник скоро закроется. Я иду к выходу.
— Мы можем поговорить обо всем, о чем захотите, в моем офисе. В рабочее время.
— Я пытался, доктор Нобл. С вами сложно связаться. — Когда я пытаюсь пройти мимо, он сует мне папку из манильской бумаги. — Вам нужно это увидеть.
