‒ Теперь не щиплет, правда? Видишь, как все хорошо, тепленько там, полненько, сладенько… давай сюда нашу ножку, вот так, протяни, протяни, сюда… славненькая моя девочка, совсем ты еще несмышленая…
Ах да, прокладки она купила утром для себя, послезавтра у не должны пойти месячные, он совсем забыл…
Она продолжала поглаживать маму, подправлять халат, шептать ласковые слова, и во всем этом начисто отсутствовали признаки какой-либо эротичности, она была только ласковой мамой своей несмышленой девочки… ее собственной мамы.
‒ Ну вот, милая, полежим теперь… Лежи, лежи, не двигайся… Пусть впитается… Он хороший… такой хороший… самый лучший в мире… От него там всегда так тепло и сладко… сейчас все впитается… в каждую твою клеточку… лежи смирненько…
Нечаянно попала взглядом ему в глаза и сердито погрозила кулачком, мол, я тебе еще покажу… неумеха.
Мама лежала с закрытыми глазами и не видела ее жеста, а ему и в самом деле стало стыдно за себя, он потянулся к ним, приблизился вплотную, тоже положил голову маме в подмышку, а левую руку на ее грудь, точь-в-точь как Иринка…
А у той вдруг вспыхнули в глазах озорные огоньки, она расстегнула пуговицы халата и извлекла мамину левую грудь:
‒ Смотри, видишь? Когда я была маленькая, я вот отсюда сосала мамино молочко.
И отклонила свободной левой рукой попытавшуюся было приподняться мамину голову назад, к подушке:
‒ Лежи смирно. Не мешай детям играться.
И та, не промолвив ни слова, покорно подчинилась. Как загипнотизированная.
‒ Смешно, правда?
Она схватила губами торчащий из набухшего конусом светлого ореола сосок и стала подсасывать его в себя, подтягивая ореол, совсем как ребеночек, без капли эротики. И озорно при этом заглядывала ему в глаза. И он тоже отвернул правый уголок расстегнутого халата и взял губами сосок и втянул его в себя, вместе с окружающим ореолом, отчего мама невольно вздрогнула…
‒ Не рыпайся! Мы играемся.
‒ Ой дети… ‒ послышался мамин голос откуда-то издалека, ‒ вы… хоть понимаете… что происходит…
‒ Отстань. Понимаем. Не первый год замужем. И потом ‒ мы пьяные.
И расстегнула остальные пуговицы халата, обнажив живот.
‒ Видишь, какой он… Вот тут, тут, потрогай… чувствуешь? Там такой домик… где я родилась…
‒ Родилась здесь, ‒ уточнил он таким же шепотом, показывая между ног.
‒ Нет. Оттуда я потом вылезла. Представляешь, как это было? И сразу как закричу-у-у… Здорово, правда. Я еще никогда так на нее не смотрела. А это так здорово… Какая у нее голенькая писка, ты видел?
‒ Видел…
‒ Я ее прикрыла, чтоб всосалось. Ты много спустил?
‒ Много.
‒ А как там?
Он пожал плечами, не зная, что ответить.
‒ Ну мне же интересно, что, тебе жалко сказать? Так, как у меня или как-нибудь иначе?
Он опять не нашелся, что ответить.
‒ Вредный. Видишь дырочку? Это пупок. От ее мамы. У меня точно такой же. От нее. От моей мамочки… У нас одна и та же плоть, только перерезанная ножницами… на две части… младшую и старшую.
‒ У тебя он не такой глубокий.
‒ Она просто немного полнее. Когда я постарею, он будет такой же.
‒ Она совсем не старая.
‒ Да. А я совсем ребенок. Мне так все любопытно… Почему ты не хочешь сказать, как у нее там?
‒ Я не знаю, как это сказать.
‒ Ты не распробовал… Давай еще, а?
Последние два слова она прошептала совсем тихо, будто испугалась, что мама их подслушает. Но сказала совсем без озорства, совсем серьезно…
‒ У нее ведь не было спазма?
‒ Нет.
‒ Совсем?
‒ Совсем.
‒ Вот видишь… Давай, а? Я ее подержу. Она пьяненькая и очень счастливая, правда… Я это чувствую… Только стесняется сильно…
‒ Там полно…
‒ А мы выдавим. Через живот. Ты потом еще ей нальешь.
‒ Она не разрешит.
‒ А мы не будем спрашивать.
‒ Ирка, ей стыдно будет.
‒ Да… ‒ согласилась вдруг она и вздохнула. ‒ А давай ее еще напоим? Там водка еще осталась. И вино… Нет, давай все-таки попробуем выдавить… Или прямо так… Я очень хочу посмотреть…
‒ Давай потом.
‒ А вдруг она потом не даст?
‒ Может и не дать… Представляешь, что будет, когда мы протрезвеем?
‒ Ну и что?
‒ Страшно. Мы ведь все любим друг друга.
‒ Вот и будем любить.
‒ Ну не так же…
‒ А почему? Почему не так? Ее ведь никто больше так не любит. А ей тоже хочется, я знаю.
‒ Может быть теперь она сможет…
‒ Не сможет. Да и не хочу я, чтобы туда всякие козлы лазили. Противно.
‒ При чем здесь ты?
Она легла щекой на живот:
‒ Не знаю… Она такая чистая, она лучше меня, всегда лучше, нельзя туда всякому… только тебе можно… как папе… Нальешь ей еще? За папу.
И она закрыла глаза, что-то представляя себе в своем воображении. Потом резко приподняла голову:
‒ А давай начнем ей снимать трусы? Если будет сильно брыкаться, скажем, что балуемся и оденем назад.
Не ожидая его согласия, она начала осторожно спускать резинку. Под нею совсем не оставалось следа…
‒ Ирка, прекрати! ‒ сразу послышался мамин голос. Далекий и совсем слабенький. ‒ Хватит меня мучить… Ирка, мне стыдно! Неужели ты не понимаешь!?
‒ Ну и что? Постыдись немножко. Тебе что, жалко? Что в этом страшного?
И мама не ответила, снова расслабилась. Может быть и вправду решила, что ничего страшного нет. Или устала…
‒ Спускай ниже, пока она притихла, ‒ шепнула Ирка. ‒ Только осторожно, там прокладка.
Он боязливо продолжил процедуру, а мама почти не отреагировала, только слегка сжала ноги, но не настолько, чтобы ему помешать. А потом снова расслабилась.
Прокладка была мокрая и легко выпала из щелки на покрывало, между ног. Ирка достала ее оттуда и отбросила на пол. Достала из-под резинки своих трусов еще одну, свежую, и подложила к ее ягодицам. Перекинула свою правую ногу ей на плечо и так улеглась сбоку на ее тело, а потом сильно нажала на живот к лобку и из щели начало выливаться содержимое…
‒ Ирка, ты что? ‒ почти закричала мама, но так тихо и безнадежно, что Ирка не обратила на ее крик никакого внимания, надавила еще раз и еще одна струйка потекла вниз, на прокладку. Тогда она быстро вытащила ее из-под ягодиц, промокнула сухим концом щель и шепнула:
‒ Хватит. Давай.
И, помогая руками раздвинуть мамины ноги пошире, уставилась во все глаза на его огромный шатун, подведенный к голенькой маминой девочке, такой, оказывается, маленькой перед ним, легко попавшим в нужное место без помощи руки и потом медленно вошедшим в расширяющееся между губ пространство, раздвигая и натягивая их вокруг себя. Она смотрела на это с открытым ртом, как смотрят дети на что-то сверхъестественное, пока он не вошел до конца… потом перевела взгляд ему в глаза, не то испуганный, не то радостный, совсем ему еще незнакомый:
