‒ Он сам попросил?
‒ Да. Сначала спереди, как сейчас лежу, только ноги мне сильно задрал. Потом сзади, это вообще… как конь. А потом и стоя, в ванной.
Лежащий во влагалище шалбан непроизвольно подскочил.
‒ Ага! ‒ лукаво улыбнулась она. ‒ Возбуждает? Так тебе и надо…
Она стала игривой и озорной, такой, какою он ее всегда так любил…
‒ А ты… что ты почувствовал, когда только вошел? Я другая стала?
‒ Еще не знаю…
‒ Я специально так осталась… какой с ним была. Даже не вставала после него… Мы только что утром еще раз… последний…
‒ Ты внутри вся еще мокрая.
‒ Я теперь тебя кому-нибудь тоже на один раз подарю. А сама к маме пойду ночевать и мучиться.
‒ Я никого кроме тебя пока не хочу.
‒ Тогда иди ко мне. Сюда.
И стала подталкивать за ягодицы, призывая подняться.
Он знал, что она хочет. Вытащил ствол из влагалища, отчего она на мгновение сомлела и съежилась всем телом, и поднес ей ко рту. Хотел вытереть, но она сказала ‒ не надо… и вытянулась открытыми губами навстречу.
Она старалась втянуть головку как можно глубже, удерживая его за ягодицы, чтобы он не отстранялся, когда она вдавливала ее себе в зев, глубже, глубже и смотрела при этом ему в глаза… У него начались позывы спустить, но она, почувствовав это, сразу освободилась и сказала:
‒ Нет, подожди… сейчас.
Озорно-шутливо оттолкнула его, потянулась к тумбочке, открыла ящик и взяла коробочку с кремом.
‒ Сюда его давай. Приведем в порядок.
Он подставился ей, и она обильно смазала кремом головку, крайнюю плоть и дальше… Потом подтянула к себе подушку, подложила ее себе под попку, подняла и сильно расставила ноги, широко обнажив всю промежность:
‒ Зайди… в попку…
‒ Нет, что ты… тебе же будет больно…
‒ Пожалуйста… я прошу… ну пожалуйста…
‒ Я одену презерватив…
‒ Нет, я не хочу… так, так зайди…
Ему не хотелось делать ей больно… Но хотелось войти.
‒ Витенька, родной, сделай это… Закрой… я не хочу, чтобы там оставался его член… Я твой хочу…
И он начал вставлять… Сфинктер был плотно сжат и не пускал головку даже до половины…
‒ Не жалей, не жалей ее, сучку, дави, слышишь, дави!
Он вдавил сильнее, удерживая за талию, ее лицо исказилась от боли, но она продолжала твердить:
‒ Дави, Витя, дави!
И он загнал его внутрь, сразу по самый корень, где не было смазано, и когда он пошел назад, сфинктер стал вытягиваться за ним.
Иринка откинула голову на простыню, чтобы он не видел гримасы боли, и не умолкала:
‒ Не держи так, долби… сильнее, сильнее…
И он начал долбить. Так, что пришлось придерживать, чтобы она не слетела с подушки.
Он направлял удары вверх и смотрел, как от каждого толчка бугорком приподнимался ее живот, то прямо по центру, между пупком и лоном, то чуть левее, то чуть правее, там, куда он направлял толчки. Потом живот вдруг перестал подскакивать, напрягся как доска и она приподнялась на локтях, чтобы еще сильнее его напрягать и чтобы видеть, что там происходит в ее промежности. Глаза ее расширились, рот приоткрылся, она заворожено смотрела на его дергающийся живот, потом вдруг выпустила из горла протяжный не то стон, не то рев, заходила ходуном на его жеребце так, что он больше не смог сдерживаться и выпустил первую струю, и вдруг увидел, и она тоже увидела, как из раскрывшегося влагалища брызнула обильная струя жидкости, ударив его в живот, и этот удар тут же повторился, потому что вылетела вторая струя, потом третья, она продолжала судорожно сжимать и расслаблять промежность, выбрасывая из себя вместе с собственной плазмой остатки чужого семени, пока, пораженная происходящим, не опрокинулась назад, разбросав в изнемождении руки по обе стороны от себя.
Он вытащил очумелого своего вандала из попки и Иринка почти не прореагировала. Отверстие оставалось зиять, некоторое время почти не сужаясь и он страшно испугался, потому что увидел внутри гладкую, побледневшую слизистую с тонким рисунком кровеносных капилляров, как в ухе кролика…
Испуг прошел через десяток секунд, когда сфинктер постепенно пришел в себя и отверстие сомкнулось, стянув на себя аккуратные радиальные складочки. Только тогда он упал на постель рядом с нею, тоже совершенно изможденный, без единой мысли в голове…
Когда они мылись в ванной, она уже озорничала, удивлялась, почему у них обоих, и у Димки, и у него, оказывались совсем чистыми члены, ведь в попке должно быть грязно, и он тоже этому удивлялся и обещал у кого-нибудь спросить.
Они вместе меняли постель, перебрасывались плоскими шуточками, но когда, наконец, улеглись, уснули мгновенно…
Они проспали до глубокой ночи, он проснулся только однажды, когда услышал какой-то шорох и, открыв глаза, встретился взглядом с Еленой Андреевной, и та приложила палец к губам, чтобы он не поднимал шума и не будил их Иринку, которая раскинулась на кровати голой попкой вверх. Он еще подумал, какие они скоты, что не позвонили ей, она ведь волновалась за них, и вот пришлось ей телепаться сюда, потому что их телефон был отключен еще до прихода сюда Виктора. И он снова закрыл глаза, даже не подумав прикрыть перед мамой свое голое тело…
А ночью они проснулись почти одновременно и снова стали любиться, и она ему рассказывала, как к ней ровно в восемь пришел Димка, как они пили его шампанское, сидели и болтали, как он долго никак не мог отважиться ни на что решительное и ей было жутко интересно, с чего же он начнет; как он потом начал с того же, что уже пробовал, ‒ взял ее рукой за попку и просунул палец через трусики ей во влагалище, а она все еще кокетничала и держалась, потому, что ей было очень интересно, как это дальше бывает, хотя на самом деле давно хотелось повалить его и натянуть себя на его член по самую рукоятку; как они потом раздевались по всей комнате, то он ее, то, в отместку, она его, как он потом сосал ее грудь и удивлялся конусовидным соскам, как оказался между ног, когда она стояла возле зеркала, и начал обсасывать ее писку, и как она взяла его за голову и начала вдавливать писку ему в рот и чуть не спустила, а может быть и спустила, потому что он что-то сглатывал, и как после этого она перестала озорничать и он всадил в нее на кресле, потому, что она уже сама расставила ноги и подставилась ему; и было тогда уже темно, и после этого они вытворяли на кровати черт-те что, потом на балконе черт-те что, и снова на кровати, полу, кресле, она снова озорничала, подставляя себя во всех мыслимых и немыслимых позах, а он зверел и сходил с ума, совсем терял контроль над собой, так рычал и по звериному гримасничал, что она испугалась, вдруг он и правда превратится в козла; он дважды спустил ей в писку, без презерватива, она ведь на таблетке, и ей так хотелось почувствовать его семя, и один раз в рот, а потом прямо перед уходом он снова спустил ей во влагалище, уже совсем немного, и она не стала подмываться, тоже из озорства, но как потом, когда он пришел, она испугалась всему тому, что навытворяла за ночь, и не знала, что на самом деле будет с ними теперь…
