Елена Андреевна все пыталась выскользнуть из-под него, но он не имел сил ее отпустить, еще сильнее вдавил в нее уже давно готовый выстрелить ствол, сжал в своих объятиях так сильно, что она чуть не задохнулась, и выпустил дикую струю, сам каким-то образом почувствовав, с какой великолепной силой ударила она в в задний свод влагалища… а потом еще и еще… еще и еще… пока она под ним вдруг совсем не обмякла…
Она смотрела на него все еще испуганными, широко раскрытыми глазами, а он, вовсе не чувствуя никаких угрызений совести, благодарно ей улыбнулся и сказал:
‒ Как это здорово, мама. Ты зачем испугалась? Глупенькая.
И, чтобы спрятать от себя ее испуг, поцеловал в верхние веки, которые ей пришлось прикрыть.
Сейчас он уже понял источник боли. У Елены Андреевны был жуткий по силе судорожный спазм устья влагалища. Он где-то слышал о том, что такое бывает. Или читал.
И вдруг вспомнил, как еще в детстве кто-то из старших мальчишек рассказывал, что, мол, у некоторых женщин точно так, как у сучек бывает ‒ как захватит, не разымешь. Потому что, мол, сами они такие же сучки.
Спазм начал проходить почти сразу же, как он в нее кончил. И он не стал выходить, удерживая в ней свой отросток, почему-то необычно долго не размягчающийся.
И она больше не открывала глаз, как могла расслабилась, и спокойно лежала под ним, расправив усталые ноги. Он чувствовал их непроизвольную дрожь…
‒ Прости меня… я сделала тебе больно… думала, что снова этого не будет… как тогда… двенадцать лет назад… прости…
Они пролежали так несколько минут, а чтобы ей не было тяжело, он слегка поддерживал свое тело локтями.
Вот и все, ‒ думал он. ‒ Что он скажет теперь Иринке? Как будет оправдываться?
Оказалось, однако, что не все… Он почувствовал несколько мягких, коротких зажимов, то снаружи, то глубоко в недрах ее мякоти… и его чуть расслабившаяся плоть сама, независимо от его воли, начала напрягаться снова…
Она почувствовала и открыла глаза. В них больше не было испуга. Было желание.
Он провел несколько раз по влагалищу, осторожно и медленно, вперед, назад, вперед, назад… и ее зрачки закатились под верхние веки…
Она снова приподняла колени и сразу пошла ему навстречу… И он приподнялся на руках и начал ее долбить, в буквальном смысле этого слова, то очень быстро, то чуть замедляя и снова быстро, с силой вонзаясь вглубь и медленно выходя до самого зева… и снова… и снова… пока она на стала напрягать живот, а потом всю промежность, а потом стенку своей, похожей на девичью, пещерки в сладостных конвульсиях, сзади наперед, как будто хотела вытолкнуть его из нее, но он был тверд и упрям, и лез в глубину против этих мышечных волн, закрывая собою выход скопившейся в ней жидкости, пока та, наконец, не прорвалась наружу, с силой, по всему периметру обтекая поверхность препятствия горячими струями и выбрызгиваясь на его тело… один, другой, третий, четвертый поток… Глаза ее зажмурились, зубы сцепились, пальцы впились в простыню…
Простыня и подушка под ягодицами стали такими мокрыми, что их можно было выкручивать.
Но у нее долго не находилось сил подняться…
Он вытянул края простыни из-под краев матраса и сухими концами аккуратно вытер ее, а потом себя. Поднялась она только через несколько минут, пошла качаясь, и он поддерживал ее за талию до самой ванной.
Он открыл ей воду, но ручка душевого рассекателя выпадала у нее из рук. Тогда он обмыл ее сам, а она обессилено, виновато-стеснительно смотрела на его правую руку, орудующую мылом у нее между ног, а потом так же смывающую пену с волос на лобке, с губ ее красавицы-девчушки, разинутой, опустошенной и расслабленной… А потом закрыла от удовольствия усталостью глаза, когда он обтирал ее мягким полотенцем…
Он уложил ее на свежую простыню, положив на матрас еще и одеяло, потому что тот был тоже безнадежно мокр… и укрыл другой простыней, чтобы она закрыла глаза и уснула…
‒ Ну вот. Ты, наверное, все теперь понял… Как ты вытерпел?
‒ У тебя так… часто?
‒ Всегда. Со всеми, с кем пыталась… кроме Сергея, ‒ она тяжело вздохнула, ‒ и одного единственного случая… с тобой… тогда, двенадцать лет назад. Да и сегодня тоже… можно сказать, почти не больно было. Совсем не так, как… с другими. А тебе?
‒ А мне вообще безумно приятно. Даже не знаю, как это словами описать.
‒ Ты не скажешь Иринке? Она ничего о моей болезни не знает.
‒ Нет, не скажу.
‒ Спасибо.
И она прикрыла глаза.
А сон ее был спокойный и бестревожный…
Домой он не стал звонить, поскольку телефон стоял у изголовья спящей Елены Андреевны и он боялся ее разбудить.
В половине восьмого он вышел от нее и медленным шагом направился к дому. Ему можно было придти в начале десятого, ‒ так они договорились. Или когда угодно позже. Но не раньше. И он должен сначала позвонить, а если она не станет открывать, попробовать ключом замок. Если они все еще будут в квартире, замок будет на защелке. Мало ли как сложится…
Ему очень хотелось увидеть этого Димку, хотя бы издали. Например, как он выходит из дома. Но они так не договаривались, и он не посмел приближаться к дому раньше девяти. А если честно, ‒ он сейчас не очень верил себе. Не знал, что может стукнуть ему в голову. Пережитое им жгучее чувство ревности оказалось значительно более сильным, чем он предполагал. А сейчас, находясь уже без присмотра Елены Андреевны, оно стало еще и злым.
Он позвонил ровно в девять. Один раз. Она не открыла. Пошла, наверное, провожать… Или они все еще там.
Очень тихо вставил ключ. Замок открылся. Он был закрыт только на защелку. Так бывает, когда кто-то из них дома.
Она лежала в постели, укрытая до подбородка простыней, и неотрывно смотрела ему в глаза. В спальне царил беспорядок. Не то, чтобы полный бардак, но… Ее шорты валялись возле дверей балкона, а трусики, те самые, в которых попка остается голой, под зеркалом на трюмо. Далеко от постели… На кресле валялось их банное полотенце, явно не совсем сухое, пользованное. Возле кровати на полу ‒ скомканная простыня. Тоже отпользованная…
‒ Ты… ты видел его?
‒ Нет.
‒ Он только что ушел…
Левым кулачком она крепко прижимала край простыни к подбородку. Что было в ее глазах? Страх. Да. Виноватость. Тревога. Ожидание боли. Ожидание чего-то еще. Она пыталась понять, что именно сейчас произойдет.
Такой взгляд от нее он видел впервые в жизни. И сам вдруг почувствовал себя виноватым.
Сел на постель рядом с нею. Она не двинулась. И молча, выжидающе смотрела ему в глаза.
‒ Ты пахнешь мятой, ‒ спокойно сказал он.
‒ Мятая я и есть.
