‒ Ты пахнешь мятой, ‒ спокойно сказал он.
‒ Мятая я и есть.
Он потянул рукой за простыню и она разжала кулачок. Она лежала совсем голая, с плотно сведенными бедрами. Правая ладонь лодочкой прикрывала промежность. Возле соска левой груди краснел грубый засос… точь-в-точь в том же месте, как и у мамы.
‒ Тебе… плохо?
‒ Нет, ‒ сразу, без паузы, ответила она. Шепотом.
Его уравновешенный голос немного успокоил ее.
‒ Я ему дала…
‒ Я знаю. Я хочу тебя. Очень.
‒ Да. Я тоже. Очень.
Футболку, брюки, трусы, носки он снял не торопясь. Она ждала. Не двигаясь.
Залез коленями между ног. Она убрала ладонь и он увидел слипшиеся волосы.
‒ Я не подмылась…
‒ Не надо. Я хочу так.
Это она хотела так. Иначе бы уже подмылась. Она очень аккуратная, его Иринка.
Ее девчонка наполовину зияла. Губки были припухшими, покрасневшими, на правой ‒ продолговатый, совсем свежий засос. Нимфы посинели, отекли, сильно набухли и выступали из щели почти на два сантиметра…
Она развела ноги и приподняла их, почти не разгибая коленки. Под ягодицами серело небольшое мокрое пятно. Совсем небольшое… Она недавно заменила простынь.
Его ствол был уже почти деревянным.
Он вставил головку под лепестки, слегка расшевелив их перед этим. Помогал рукой, чтобы не тыкать мимо, ‒ ей может быть сейчас больно. Он не хотел, чтобы ей было больно…
Головка легко проскользнула сквозь устье и вошла во влагалище почти до дна. Там было горячо и влажно. Он совсем не чувствовал стенок, только плотный, податливый бугорок шейки.
Опустился на нее всем телом, правой рукой обнял под спину, чтобы прижать к себе, а левую подвел под ягодицы, приподняв их, чтобы еще плотнее войти в нее. И прильнул к ее приподнятым для поцелуя губам. Она тут же ответила встречным поцелуем. Ее губы были слегка солоноватыми…
Они замерли. Плотно прижавшись к лону, чувствуя, как шуршат между кожей их сплетающиеся волосы, он стал ритмично напрягать и расслаблять свою плоть, так, что головка задвигалась то вверх, то вниз, наскальзывая по пути на выпятившуюся к ней шейку. Иринка очень любит так… И он тоже.
И они закрыли глаза, прислушиваясь к ощущениям…
Да, она осталась такой же, какой он привык ее чувствовать. И все же что-то в ней изменилось. И он никак теперь не может понять, что именно. Почему-то полезли в голову воспоминания… обо всей их совместной жизни… О первой их близости, на пятый день их знакомства, обоюдожеланной, но долго, очень долго, два или три часа, безуспешной, ‒ он никак не мог проникнуть в нее, хотя она ему пыталась помогать… Как она прятала потом окровавленную простыню от мамы, а та все равно на нее нечаянно наткнулась, в тот же день, в их же присутствии, и как они тогда испугались, а мама ничего и не сказала, а только подошла к ним и обняла сразу обоих… Как потом она была беременной и все время очень хотела, а на последних месяцах ей было совсем нельзя, врачи категорически запретили лазить туда и как она тогда впервые в их жизни предложила взять в рот, чтобы он освободился точно так, как туда, как им обоим было стыдно и все же она взяла и он двигал в широко раскрытый рот, потому, что он у него очень толстый, и она терпела, пока он не спустил, а потом отплевывалась и виновато оправдывалась, что невкусно… как потом, когда Сережке было уже два года, она стыдливо призналась, что дала Пашке Пашутину пососать свою грудь, потому что тот очень просил, а Пашка тогда сам не свой был после гибели Насти, своей жены и лучшей Иркиной подруги, все боялись, что он что-нибудь с собой сделает, и Виктор сказал ей тогда ‒ Пашке можно, и разрешил еще, и она давала Пашке свою грудь еще два раза, а потом стала часто рассказывать ему, как Пашка сосал, и что чувствовала при этом она, и с этого начались их фантазии… Потом вдруг вспомнил, как однажды он заболел и они с мамой по очереди ухаживали за ним в больнице, как они обе переживали, и ему вдруг почудилось, что под ним сейчас лежит не только Иринка, но и мама и он водит сейчас головкой в их влагалище, одном и том же на двоих… Ему стало от этого жутко неловко, но в то же время и бесконечно приятно, потому, что влагалище начало уже ритмично и мягко сжиматься, в ритм с качаниями его головки, и он слышал до боли родной и ласковый голос:
‒ Е?и меня, миленький, родной мой, е?и…
И он вспомнил, как они впервые стали говорить друг другу эти нецензурные слова, которые и до сих пор говорят только в постели и никогда вне ее, потому, что там они бранные, грязные и безобразные, а в постели нежные, ласковые, чистые, возбуждающие, или наоборот, сильные, звонкие, неистовые, доводящие до экстаза; как он совсем случайно сказал ей тогда: подстрахуй попку, и она прыснула смехом, ответила озорно: подстрахуем вместе, и он тоже прыснул, и им понравилось…
‒ Боже, как необычно…
Сокращения влагалища становились все более сильными, и ему вдруг почудилось, что под ним сейчас не только мама с Иринкой, но и его Светланка, с ее нежным пушком на лобке и набухшими в виде конусов сосками и ему стало от этого страшно, он вздрогнул, будто пронизанный током, вскинулся и открыл глаза…
Иринка тоже замерла, и тоже испуганно вскинула на него широко открытые веки.
‒ Что? Что, милый?
Тревога в ее шепоте вернула его к реальности, он тут же вспомнил, что она только что из-под другого мужчины и у него заныло в груди…
‒ Как ты? ‒ спросил он тоже шепотом.
‒ Ничего.
Она поняла, о чем он спрашивает, и добавила:
‒ Хорошо мне было… очень… Ты меня простил?
‒ Да.
‒ Посмотри в глаза.
Их взгляды встретились.
‒ Простил… любимый мой…
Все. Этого скрещивания взглядов оказалось достаточно, чтобы все вернулось на свои места… Они оба сразу же почувствовали, как вмиг растаяла между ними завеса некой неопределенной отчужденности. Они снова стали единым целым…
‒ Болит девочка?
‒ Нет. Совсем нет. Попка немножко. Чуть-чуть…
‒ Ты дала в попку?
‒ Было совсем не больно. Я ему презервативы надевала. Из тех, что ты купил на сегодня. Они такие скользкие снаружи. А у него он такой смешной, длинный-длинный, длиннее твоего и в два раза тоньше. И загнутый кверху. Он так легко проскочил, я совсем не почувствовала боли. Только приятно было жутко… Он его весь туда засадил… и так упирался снизу, в матку… такое впечатление было, что он изнутри меня… Ты ведь так ни разу по-настоящему этого и не сделал…
‒ Тебе же больно было…
‒ Да. Он у тебя такой толстый. Я думала, что у всех мужиков он таким становится, когда встает. А у него он только удлинялся…
‒ Он сам попросил?
‒ Да. Сначала спереди, как сейчас лежу, только ноги мне сильно задрал. Потом сзади, это вообще… как конь. А потом и стоя, в ванной.
