песке. Хотя мне надоел песок, но что же делать? Нас не пускают дальше двора. Всё за то, что мы ездили к папе.
Мы были грязные, это правда. И мама нас стала ругать.
– Неужели нельзя, – говорила она, – так играть, чтобы оставаться чистыми, опрятными и культурными детьми, тем более отец на войне?
Это было неинтересно. Мы сто раз слышали.
«Играть целый день в песке, когда война и отец на войне… Разве нельзя, – думал я, – играть в песке, если даже война?»
А мама продолжала:
– Этот маленький – понятно, но ты-то что там нашёл?
Что я там нашёл? Ничего не нашёл. Что там можно найти? Не берут же меня на фронт!
Наконец мама сказала:
– Вот что. Я дам вам деньги. Идите в кино.
Это было другое дело. Мы с Бобой сейчас же помчались в кино.
Мы сели с ним в первый ряд. Я люблю первый ряд – как-никак не последний.
Сначала журнал показывали. Интересный журнал, про войну – стрельба, взрывы, танки, – война, в общем, самая настоящая.
Показывали красных конников.
Показывали, как горит город.
Показывали военных в землянке.
И вдруг смотрю – папа!
Сначала я не узнал его, он стоял, нагнувшись над картой, а рядом ещё военные, и все на карту смотрят, потом папа взглянул на меня, и я сразу узнал его и на всё кино крикнул:
– Папа!
Вокруг меня зашикали. «Тише, – говорят, – не мешайте смотреть картину, какой тут может быть папа!» А один говорит: «Очень даже возможно; напрасно вы, граждане; может, и впрямь он отца увидел. Может, отец его киноартист». Но тут опять зашикали: «Что вы, – говорят, – глупости разные говорите, какой тут может быть киноартист, когда это самый натуральный киножурнал и никаких киноартистов нет». Тогда тот дядька сказал: «А может быть, наоборот: может быть, он отца увидел и не киноартиста, как я предполагал, а самого что ни на есть, как вы давеча сказали, натурального, фронтового отца». Тут все опять зашумели, прекратите, говорят, безобразие, что за шум, где директор и всё такое. И стало тихо. Я всё глядел, может, папу опять покажут. Но больше не показали. Потом журнал кончился, свет зажёгся. Тот дядька, который меня защищал, говорит:
– Ты правда там отца увидел?
– Ну да! – говорю. – Ну да!
– Вот это интересно, – он говорит, – любопытный случай! Просто, можно сказать, исключительный случай. Сын видит отца в кино. А отец на фронте. Нет, это редкость, товарищи! Ты, сынок, вот что сделай. Картина кончится, а ты останься. Ещё раз на отца погляди. А я там объясню, в чём дело. Чтоб тебя, значит, не трогали.
Мы с Бобой, конечно, остались.
Позже мы пришли с мамой. От папы ведь не было писем. Мы волновались за папу!
Один раз я шёл мимо кино. Меня подозвал контролёр.
– Прости, мальчик, – сказал он, – не твой ли отец…
– Да, да, да, – сказал я, – мой, мой… – я сразу понял его.
– Так вот что, – сказал он, – прошу, милый, в любой день, в любой час дня и ночи – прошу! – и он показал рукой в зал.
С тех пор я ходил каждый день в кино. Каждый день я видел папу. Папу видел не только я. Все мальчишки со всей нашей улицы, и конечно братья Измайловы, все ходили со мной смотреть папу.
– Зови ещё, – говорил контролёр, – всех зови, пускай смотрят!
Это был замечательный контролёр!
21
Про отцов и про нас
Я уже в третьем классе. У нас теперь новый учитель. Он похож на Ливерпуля. Он тоже лысый, но без бороды.
Мы сидим и глядим на Пал Палыча, а он ходит по классу с речью.
– …Таким образом, дети, идёт война. Отряды наших бойцов бьются на всех фронтах; рабочие, интеллигенция помогают фронту. Что требуется от вас, когда ваши отцы с оружием в руках бьются с врагом, чтобы дать вам возможность вот так сидеть здесь, как вы сейчас сидите, и учиться? Что требуется от вас? От вас требуется взять от меня те знания, которые я накопил за свои долгие годы. Это всё, что от вас пока требуется. А что требуется от меня? От меня требуется, разумеется, передать вам эти знания, которые я накопил. Я думаю, вы меня поняли. Я думаю, мы с вами создадим рабочую обстановку, которая нам для этого потребуется. Вы должны помнить, что ваши отцы, ваши старшие братья сдерживают несметные орды захватчиков, которые рвутся сюда, в наш город. Ваш фронт – здесь в тылу, вот эти парты – ваши позиции. Только своей учёбой, а не кривляньем и ленью вы добьётесь уважения. Этим вы помогаете фронту, своим отцам и старшим братьям. Вы должны чувствовать ответственность. Ваш враг не только Гитлер, не только фашиствующее отребье, посягнувшее на нас, ваш враг – лень, кривлянье, безответственность, беспринципность, безволье, безалаберность, бездумье и так далее. Вы должны помнить это.
Пал Палыч подошёл к окну.
– Что я вижу там? – спросил он.
Мы стали смотреть в окно, но ничего такого там не увидели.
– Я вижу нашу землю. Ваши отцы бьются насмерть за эту землю. Отцы ваши не заслуживают этих, с позволения сказать, подарочков в виде, как вы сами понимаете, двоек и единиц, и я могу надеяться, могу думать, что это будет у нас редчайшим явлением в нашей практике. Могу я надеяться? – спросил он.
– Можете! – закричали мы вразброд.
– Очень хорошо, – сказал он, – приступим к уроку.
Я как раз заканчивал рисунок: отцы наши мчатся на конях, с шашками наголо, а Гитлер от них удирает. Я видел, как рисуют Гитлера в газетах, и, по-моему, здорово похоже получилось…
22
Двойка
Двойку всё-таки я получил. Хотя я вовсю старался. Почти всё у Мишки списал.
Двойки я получал и раньше. Но то было раньше, а то теперь. От папы давно нет писем. С того дня, как он уехал. Я всё боялся: придёт письмо, папа спросит в письме, как там Петя, как учится, что я отвечу?
Нужно было исправить двойку. Ждать я больше не мог.
Я решил объяснить всё Пал Палычу.
– Мда… – сказал он. – Семь ошибок в одном изложении. Но выход есть. Вот возьми книжку. Вот этот рассказ. Ты прочтёшь его дома. Разок или два. Но не больше. Закроешь книжку и будешь писать. Только чур – не заглядывать. Понял?
– А кто будет смотреть, заглядываю я или не заглядываю? – сказал я.
– Никто не будет смотреть. Не такой ты уж маленький. Взрослый парень. Что за тобой смотреть!
– Как же
