темноту – вокруг темно, в нашем городе затемнение. Там в темноте мой папа. Мы слышим папины шаги, мне кажется, я его вижу, вот он обернулся, махнул нам рукой… Он только что вышел из дому. Только что с нами простился. Он уходит всё дальше, туда, в темноту.
– До свидания, папа! – кричу я.
– До свидания, папа! – кричит Боба.
Только мама стоит с нами молча.
Я кричу в темноту:
– До свидания!
Боба машет двумя руками. Темнота-то какая! А он всё машет. Будто папа его увидит…
…Шагов папы не слышно. Наверное, он свернул за угол. Мы с Бобой кричим:
– До свидания, папа!
Мой папа ушёл на войну.
Мы уходим с балкона.
17
Папы нету
С утра наш телефон звонит. Все спрашивают: «Уехал?» – «Вчера, – говорю, – уехал». – «На фронт», – говорю. «Как жаль, – говорят, – не успели проститься!»
Быстро мой папа уехал. Никто не успел с ним проститься.
Звонят и звонят. Мамы нету. Я всем отвечаю. «Как, – говорят, – уже уехал?» – «Вчера, – говорю, – уехал». – «На фронт?» – говорят. «На фронт», – говорю.
Опять звонок.
– Ваш отец дома? – спрашивают.
– Нет, – говорю, – он уехал…
– А когда приедет?
– Нескоро.
– А куда он уехал, если это не секрет?
– Это совсем не секрет. Он на войну уехал.
– На какую войну?
– Вы что, не знаете, что сейчас война?
– Некрасиво с его стороны, некрасиво!
– Что некрасиво?
– То, что он уехал.
– Почему же некрасиво?
– Он мне должен, а сам уехал.
– Чего должен?
– Кое-что должен.
Тут я прямо растерялся. Просто не знал, что ответить. Словно папа сбежал на войну от него. Просто меня зло взяло.
– Кто, – спрашиваю, – говорит?
– Не узнал, карапуз? Ну, будь здоров!
Теперь узнал. Это дядя Гоша.
Когда меня раньше спрашивали: «Ты кого любишь?» – я отвечал: «Папу, маму и дядю Гошу».
Но это было раньше.
18
Я вижу папу
Мы с Бобой едем в поезде. Мы едем с ним в Баладжары к папе.
Всё так быстро случилось! Так неожиданно! Вдруг звонит папа. Я сразу не понял, кричу:
– Что вам нужно?
А он говорит:
– Мне нужен Петя.
Я кричу:
– Петя вас слушает!
А он говорит:
– Папа вас тоже слушает.
Я как заору:
– Где ты, папа?
Он говорит:
– Недалеко.
Я кричу:
– Как на фронте?
А он смеётся.
– Мы ещё, – говорит, – не на фронте. Мы по дороге на фронт. Эшелон наш пока в Баладжарах. Мы здесь пока задержались. Как там у вас? Всё в порядке?
– Конечно, – кричу, – всё в порядке!
Папа всё маму ждал. А её не было. Тогда папа сказал, что он всех нас целует, чтоб мы были дружны, чтоб я слушал маму и Боба чтоб слушал, и папа повесил трубку.
Значит, папа от нас совсем близко! То есть на первой станции. Там, наверное, пушки и танки. Целый поезд военных. Папа не был военным, когда уезжал. Он был в своей старой одежде. И пистолета у папы не было. И никакой каски не было. А сейчас он, наверное, в каске. И пистолет на боку. Поглядеть бы на папу!
Но папа сейчас в Баладжарах.
А я здесь сижу. Просто глупо, когда папа там, а я здесь. Тем более он с целым войском. Тем более он в Баладжарах. Прямо, можно сказать, совсем рядом!
Я говорю Бобе:
– Слушай, ты можешь спокойно сидеть?
– Где сидеть? – спрашивает Боба.
– Ну, ничего не трогать?
– Чего не трогать?
– Ничего, – говорю, – не хватать и не трогать, а просто сидеть, можешь ты или нет?
– Почему? – говорит Боба.
– Я к папе еду!
– И я хочу к папе, – говорит он.
– Ну тогда, – говорю, – собирайся! Быстрей!
…И вот мы с ним едем в поезде. Правда, мы с ним разбили копилки – его мопса и мою кошку. Попадёт нам за это от мамы. Но зато мы купили билеты. Мы едем с настоящими билетами. Как настоящие пассажиры. Нам совсем не жалко копилок.
Очень медленно едет поезд. Ползёт еле-еле. Скорей бы! А то папа нас не дождётся. Уедет он со своим войском.
Боба заснул. Пусть спит, раз человек хочет спать.
Я смотрел в окно, а потом перестал, просто мне не до этого. Здорово, что мы сейчас едем к папе! Он, наверное, удивится, скажет: «Как это вы вдруг здесь?!» Я скажу: «Я уже вовсе не маленький. Ты мне сам говорил. В чём же дело?» Папа, когда уезжал, сказал, что я, в общем, уже вполне взрослый, поскольку война и поскольку я старший. Что уж тут нас ругать! Тут ругай не ругай, всё равно. Раз приехали.
Я стал думать про папу. Как папа мне рисовал корабли, такие замечательные, с парусами. Лучше всех кораблей была шхуна «Мария». Тут папа вовсю постарался. Ведь он плавал на этой шхуне. Он её точь-в-точь знает. «Я не художник, – говорил папа, – но я постараюсь». Он так всегда говорил, когда мне рисовал. Но лучше шхуны он ничего не нарисовал. Когда он рисовал её, я подумал: «Вот так не художник! Настоящий художник». Вы бы видели рисунок. Замечательный был рисунок. Я его променял на мяч. Если бы был плохой рисунок разве мне дали бы мяч? Ни за что бы не дали. Вот какой был рисунок!
Потом я про другое вспомнил. Как папа войну рисовал: идут в бой солдаты, палят пушки и много убитых. Он всех солдат рисовал в больших касках. В большущих таких зелёных касках. Но ведь их всё равно убивали. Хотя они были в касках. Называл это папа «Баталией».
Я долго думал про это.
Как-то я не могу не думать. Я всё время чего-нибудь думаю. Правда, чаще всего чепуху разную, иногда сам удивляюсь – как я такое думаю. Какой-то я, в общем, задумчивый. Только когда я в футбол играю, или когда в воду прыгаю, или когда пою песни, тогда я ничего не думаю. Я тогда просто прыгаю в воду, играю в футбол и пою себе песни.
Я думал и думал, и Боба проснулся.
– Это что, – говорит, – куда мы едем?
– Мы, – говорю, – едем к папе.
– А куда, – говорит, – мы к папе едем?
– Мы, – говорю, – едем в Баладжары к папе. Я посмотреть хочу, как мы подъезжать будем. Я папу в окошко увижу.
Он посидел, посидел, а потом говорит:
– Баладжары какие?
– Большие, – говорю.
Тогда он совсем успокоился. И стал в окно смотреть.
Смотрел он, смотрел и опять заснул.
Качается поезд ужасно. Любой тут заснёт. Это я такой, в общем, выносливый. Как Чапаев погиб, слыхали? Часовые-то все уснули. Белые к
