ему карты в руки… ребята с нашей калоши…
– Чего? – спрашивал я.
– Ты помолчи, – говорил он мне. – Так вот значит, о чём это я? Да! Наш корабль возил опоссумов. Для разных там зоопарков. Вы видели опоссумов? Они вылезали из ящиков, гуляли по палубе, как матросы. Мы кормили их. Вместе с ними резвились… Милейшие звери!
– Как они выглядят?
– Очень мило, чертовски мило, носик кнопкой, хвостишко, – чудесные! А когда я был в Марселе…
– Вы были и там? – удивлялась мама.
– Я был везде! – отвечал дядя Гоша.
– Интересный вы человек! – говорила мама.
Он продолжал задумчиво:
– Я был в Лондоне и Амстердаме… Забыл, кстати, про опоссумов! Они, черти, жрут шоколад, ха-ха-ха!
Смеялся он долго. Потом вдруг прекращал внезапно. И начинал говорить очень быстро:
– Каир, Стамбул, языки мне даются легко, всем обязан морю, поездки, лианы, магнолии, кактусы… сербский, немецкий, французский…
– Хватит, – просил папа, – дальше не надо.
– Нет, почему же, я не устал.
– Я понял всё, – говорил папа.
– Ну, хорошо, – соглашался он. – Дети ваши всегда пусть заходят. Прошу! Им нужны сласти. Конфеты и прочее.
– Спасибо, – говорил папа.
– Счёт, как в банке!
– Спасибо, – говорил папа.
Олимпиада Васильевна не слушала. Она ушла на балкон. Она не слушала дядю Гошу. Ей было неинтересно…
Я смотрю, а папа такой усталый! У него глаза закрываются. Он хочет спать.
Дядя Гоша всё ходит по комнате. Он бьёт по шкафу ладонью:
– Как вы так живёте?
Папа. Как?
Дядя Гоша. Ну у вас, например, нет шкафа.
Папа. Как нет, а это что?
Дядя Гоша. Вот этот старый ящик?
Папа. А что?
Дядя Гоша. Нет, я вас не пойму, как так можно жить!
Папа. Как?
Дядя Гоша. Вот так.
Мама. Да, да, да… Я ему говорила…
Дядя Гоша. Правда, тут роль играет хозяйка.
Мама. Я виновата?
Дядя Гоша. Я уж не знаю…
Мама. С моим больным сердцем…
Папа. Я вас прошу, прекратите!
Дядя Гоша. Ведь вам карты в руки… Новейший шкаф… я в одном доме видел… Я вам добра желаю. Я от души, так сказать. Мне-то ведь всё равно. Но на вашем бы месте…
Папа. Что на нашем месте?
Дядя Гоша. Я купил бы отличный шкаф.
Папа. Ещё что?
Дядя Гоша. Купил бы отличную люстру. Ведь вам карты в руки!
Папа. Скажи, пожалуйста, почему мне карты в руки? Я совершенно не понял.
Дядя Гоша. Ведь ты музыкант. Так сказать, эстетически-музыкальное движение души. Правильно я говорю? Я, брат, всё понимаю. Я вашего брата знаю. Культурный ты человек или нет? Ведь у тебя есть деньги. Ты тратишь их не туда. Понимаешь? Они не туда идут, не туда! Ты подумай, ведь я для тебя, для твоей же пользы, ведь я тебе только добра желаю!
А папа спит. Он уже ничего не слышит. Так и не узнает он этого! Так и будет он тратить их не туда. Так и не купит шкафа мой папа. И люстру тоже не купит. Он спит. И ничего не слышит. А то, что слышал, – забыл. Что же делать. Такой человек мой папа!
Наши гости уходят. Вздыхает Олимпиада Васильевна. А папа спит.
Я иду закрывать за ними дверь. Даю на прощанье щелчок Мише. Он кидается дать мне ответный щелчок. Но поздно. Я быстро захлопнул дверь.
– Красивая женщина, – говорит мама. – А Гоша такой романтичный!
А папа спит.
9
Старик Ливерпуль и папа
Папа курил свою трубку. Дым из трубки шёл вверх, к потолку. Старик Ливерпуль дул на чай и грыз сахар. У него все зубы целые. Мама спрашивает всякий раз:
«И как вы сохранили зубы?»
Он постукивает по зубам ногтями и говорит, что ел крабов, омаров и жёлуди.
Папа мой говорит, что он тоже ел жёлуди.
Мама машет рукой и смеётся. Не верит она в то, что папа ел жёлуди.
– Дорогой Ливерпуль, – говорит мама, – что за чушь?
Они думали, что я сплю, но я не спал, а приоткрыл даже чуточку дверь, чтобы видеть их лица.
Старик Ливерпуль любит папу. Когда папа мой плавал юнгой (совсем давно), он был в краях Ливерпуля. И хотя это было давно, папа помнит, какие там деревья, дома, даже небо…
Старик Ливерпуль. Да, да, да, точно такое небо!
Папа. Я помню.
Мама. Гоша там тоже был.
Папа. Гоша просто болтун.
Мама. Ничего подобного!
Старик Ливерпуль. Где был Гоша?
Мама. Там, где и вы.
Папа. Никогда он там не был.
Мама. Как можно…
Папа. Я совсем забыл. Он там действительно был, успокойся.
Старик Ливерпуль. Был, и слава Богу!
Мама. А я что говорю?
Папа. То же самое.
Мама. Ну так вот!
Все молча пьют чай. Только слышен хруст сахара.
Старик Ливерпуль. В мире сейчас тревожно. А когда Гесс перелетел в Англию…
Папа. Это было давно. А вот Гитлер – уже не Гесс…
Мама. У нас мир с фашистами.
Папа. Какой может быть мир с фашистами! В этот мир я мало верю.
Мама. Как ты не веришь? Мир есть мир.
Папа. Что верно, то верно…
Почему в мире тревожно? Кто такой Гесс? И ещё этот Гитлер… Всё было так интересно! Но понять я не мог ничего.
Ворочается мой брат Боба. Он лежит рядом со мной в комнате. Он встает вдруг с кровати, идёт к дверям. Приоткрыв дверь, говорит Ливерпулю:
– А вы можете съесть песок?
Все смеются. Боба бежит обратно.
Мама плотно закрыла двери. Теперь я ничего не вижу. Только кое-что слышу:
– «Мария» утонула в тысяча девятьсот семнадцатом…
– Если Гесс перелетел в Англию, то значит…
– Чёрт его знает, что это значит, но факт, что он туда перелетел…
Я слышу хруст сахара, вижу омаров в больших красных шапках, шхуну «Марию», Гесса, который летит в свою Англию, сыплет сверху песок на шхуну, и шхуна «Мария» тонет…
10
На дачу!
Мы всё-таки едем на дачу!
– В Москву бы поехать, – говорит папа.
– В какую Москву? – мама не понимает.
– Мы сошли бы в Москве на Казанском вокзале… что, разве было бы плохо?
– К чему это всё? – мама не понимает.
Мой папа в Москве родился. Он хочет в Москву. Он давно там не был. Он каждый год в Москву хочет. А мама не хочет. Она здесь родилась. Она любит дачу. И я люблю дачу. Кто дачу не любит! Я люблю и Москву. Кто Москву не любит! Но что же делать! На дачу мне тоже хочется.
Мы стоим возле машины на улице. Все наши
