остыл. Я выдохнула и отодвинула его, чтобы не углубляться дальше — не было смысла требовать у воды лицо; лицо я всё равно не получу — не от карт, а от улицы.
— Что это даёт? — мадам Бройль говорила всё тем же ровным тоном, но глаза её потемнели: в эту картинку уместилось слишком много живого.
— Направление, — ответила я. — Там — связной. Не главарь. Девушка или юноша — молоды, рыжие, пальцы в красильнева индиго, значит — из квартала, не чужая. Кукла сломана — либо случайность, либо знак. Если знак — то детский, мягкий, без «грозы». Она — плачет. Её можно взять не силой. Её можно взять словом. На Улице Ткачей. Ночью или после дождя.
— Почему «после дождя»? — уточнила мадам Бройль.
— Потому что кукла мокрая. А рыжие волосы тянут воду, как губка. Значит, сцена не давняя. Для «тихих» это важнее, чем для нас. Они любят свежесть.
Я перевернула ещё одну карту — уточнение к камертону. Суд. На моей колоде ангел трубит в инструмент, больше похожий на камертон, чем на трубу: два стержня, колебания заметны ажурным узором. Поверх воды в миске прошла незримая волна, и на миг мне показалось, что я слышу тот самый «минус-звук», который приносил ко мне ночной гость. Связь между моим якорем, воровской «флейтой-перевёртышем» и «тихими местами» оказалась прямой.
— Камертон — ключ, — сказала я. — Наши пути пересекаются в резонансе, не в вещах. У них есть инструмент, который глушит, у меня — который зовёт. Там, на Ткачей, они оставили след, который можно «услышать». Вопрос — успеем ли мы раньше, чем они «уберут» свою рыжую.
Мадам Бройль молчала несколько долгих вдохов. В её молчании было больше решения, чем в речах многих мужчин на Совете.
— Я не хочу, чтобы вы шли туда одна, — сказала она, не став делать вид, будто уверяет меня в обратном. — И не хочу, чтобы вы «брали». Но вы можете дойти до угла. Вы можете увидеть, что видели в воде. После этого — инспектор Февер. Я передам ему общий контур — без «вашей» части. А вы — частное. Согласны?
— Да, — сказала я. Ровно потому, что это совпадало с моим собственным «как»: не геройствовать, а слушать.
Мы вышли из маленькой комнаты, и мадам Бройль вернулась к своей чашке чая, будто мы обсудили план рассадки на банкете, а не ниточку, за которую можно вытянуть «тихих».
— И — фон Эльбринг, — сказала она в дверях, — помните про де Винтера. Он уважает тех, кто выполняет правила — даже если ненавидит их ремесло. Сделайте чисто. Не ради него. Ради себя.
Улица Ткачей начиналась там, где торговая артерия уставала шуметь. Я специально пришла после полуденного дождя: камни ещё были тёмными, воздух пах индиго и мокрой шерстью. Верёвки с тканями висели над головой, образуя тенты, под которыми звуки гасли сами собой. В лавках — те же лица: женщины с закатанными рукавами, дети с синими от красителя пальцами, мужчины, привычные к гулу станков. Я не пряталась — шла как покупательница ниток и «чая для горла», задавая вопросы, которые не удивляют.
— Куклы здесь продают? — спросила я у старика у входа в лавку бечёвок.
— Ярмарки чаще, — буркнул он. — Но у Норы иногда бывают. Почему?
— Дочери подруги обещала, — улыбнулась я. — Она без глаза, сказала — «так моднее».
Старик фыркнул: «Тоже мне мода». Но махнул в сторону узкого переулка: «Вон там у Норы спроси».
Я не дошла до лавки Норы. У развилки, где брусчатка, казалось, уходила под воду, увидела её. Рыжие волосы, слишком правдивые, чтобы быть краской; мокрые пряди прилипли к вискам. На коленях — кукла, аккуратно завернутая в тряпицу. Девушка сидела прямо на ступеньке, не скрываясь, и тихо плакала — так, чтобы видеть дорогу и не привлекать лишнего внимания. Прохожие смотрели — и отворачивались: чужая беда, да и рыжих тут не любят — про них ходят сказки, что они «сжигают» краски.
Я остановилась на расстоянии, на котором слышно, но не пугающе близко. Опустилась на корточки, чтобы быть ниже её взгляда.
— Он тоже когда-то был целый, — сказала я спокойно. — Мой. В детстве. Я оторвала ему руку, когда злилась на мать. Потом пыталась приклеить. Не вышло.
Она вздрогнула, но не убежала. Прижала куклу сильнее, больно. Фарфор тихо хрустнул.
— Это не моя, — выдохнула она, — это… для знака. А я… — голос сорвался. — Я не хочу больше.
Я слышала не признание, просьбу. Пальцы у неё были в синеве индиго, ногти — короткие, обломанные. На запястье — тонкая верёвочка с узелком — то ли оберег, то ли привычка.
— Давай так, — сказала я, — я не спрашиваю «что» и «для кого». Я даю тебе выбор. Там, в конце улицы, есть клиника. У них сегодня появится «Тихая Ночь» — бесплатно. Заберёшь — попробуешь. Если сможешь спать — утром зайдёшь в лавку «Тихий Корень». Я — не инспектор. Но я знаю одного. Он слушает лучше, чем орёт. И у тебя будет шанс сказать то, что ты хочешь сказать. Не завтра. Не на площади. В кабинете. И — да — можно прийти с куклой. Её тоже можно будет попытаться склеить.
Она посмотрела на меня впервые прямо. Глаза — не зелёные и не карие, цвета подмоченного мха; ресницы слиплись. Взгляд был испуганный, но из тех, что могут решиться. Я достала из сумки кусочек чистой ткани и протянула. Она взяла, промокнула щеки. Слишком быстро для «девочки с улицы». Привыкла убирать «следы».
— Меня зовут Лея, — сказала она вдруг, не спрашивая моего имени. — Я… — и снова оборвала.
— Я — Люсиль, — ответила я. — Я здесь рядом, за углом. Если тебя увидит кто-то, кто не должен, — не заходи. Оставь куклу у пекарни, на подоконнике. Я пойму.
Лея кивнула еле заметно. Посмотрела на куклу так, будто извинялась, поднялась и тихо ушла в тень верёвок. Ветер качнул индиго-полотна, и улица зазвучала как море.
На обратном пути я зашла в клинику на Набережной и оставила три «Тихие Ночи» и два «Ясных Утра» — как обещала де Винтеру и мадам Бройль. На столе у старшей сестры оставила записку: «Для тех, кто сегодня плакал». Она не спросила, кто. Просто кивнула.
