забудь про монарду, желудок ругаться будет, вижу по губам.
Эмиль слушал с видом, что не слышит, но потом, когда я сама прошептала то же самое, кивал себе и ставил маленькую точку в поле «замечания». Это умение — не спорить с говорящей растительностью, но учесть — дорого стоит.
В середине дня пришёл Роберт Кросс, «как бы случайно» заглянул посмотреть на «подписки». Его взгляд задержался на столе, где Эмиль раскладывал тару под наборы на неделю: три маленьких пузырька «на вечер», два — «на день», буклет «дыхание» и «кофе/вода». Он присвистнул.
— Это уже производство, — сказал без зависти, с уважением. — И — протокол. Молодцы.
— Оставьте у себя пару буклетов, — попросила я. — У кого возьмёте «обычное», а им не зайдёт — направьте к нам. И наоборот.
К вечеру мы сделали то, о чём я мечтала: расписали слот-план на неделю. Подписчики приходят в понедельник и пятницу, «Учёба» — чаще, «Смены» — по графику, «Восстановление» — индивидуально. Эмиль предложил к каждому набору прикладывать маленькую карточку «как узнать, что пора снизить дозу» — и написал первый вариант — не нотациями, а человечески: «Если вы перестали злиться на кота — можно переходить на половину. Если снова стали — верните дозу».
Зачем — мы проговорили и тут: не «подсадить», а «научить регулировать». Подписка — не ошейник, а поручень.
Мастер Элмсуорт спустился под конец дня с новой полкой — с отделениями по формату наборов. Он долго смотрел на Эмиля, как на новое неизвестное ему растение, потом кивнул:
— Руки — правильные. Дышит в такт лавке.
— Стараюсь, — смутился Эмиль и уронил пинцет. Поднял — так быстро, что никто бы не заметил, если б не мандрагора:
— Ага! Первый звук!
Мы засмеялись, и смех лёг в комнату как ещё одна верная нота.
Пока Эмиль мыл стекло, я на минуту вышла на улицу — вдохнуть вечер. На подоконнике пекарни лежала кукла — та самая, ярмарочная, аккуратно перевязанная ленточкой. Под ней — сложенная вчетверо бумага: «Забрала. Приду, когда будет тихо. Л.» Я положила палец на бумагу, как на пульс — живо.
Вернувшись, я увидела, что Эмиль переставил две банки — лунный шалфей подальше от розмарина, как ругалась мандрагора. Он, оказывается, не только слышал, но и видел.
— Почему так? — спросила я — не проверяя, а давая ему возможность объяснить «зачем и как».
— Они… спорят, — сказал он, покраснев. — Я… слышу по запаху, когда им тесно. Шалфей начинает пахнуть мокрым железом. Розмарин — горчит. Лучше — вот так, — и он поставил между ними горшок с тимьяном, как будто поставил перемычку в аккорде.
— Оставайся, — сказала я, не удержавшись. — Не только сегодня. До экзаменов. И, если выдержишь — после.
Он кивнул, как кивка боялся, и вдруг, решившись, спросил:
— А… можно мне… иногда… карты? На тех, кто боится. Я не буду читать. Только… держать и задавать «тело-ум-окружение». Мне… легче молчать, когда что-то держу.
— Можно, — сказала я. — Только помни: карта — не ответ, а вопрос. Ты задаёшь — ты отвечаешь за тишину вокруг.
Вечером мы подвели итоги. В кассе — два серебряных и горсть медяков. В тетради — двенадцать новых подписчиков. Две подвязанные в клинику «Тихие Ночи» забрали — «для тех, кто сегодня плакал». И главное — на стене, мелом, я нарисовала маленькую шкалу: «Скрипка: 0—10». Это была шутка и память: не дубиной, а скрипкой. Эмиль осторожно повёл стрелку на «3» — пока столько мы могли сыграть чисто.
— Завтра — снова серия в Лаборатории Три, — напомнила я — себе и дому. — И послезавтра — открытая проверка.
Мандрагора зевнула.
— У тебя теперь тишина с расписанием. Никогда не думала, что доживу.
— А у нас — скрипка с нотами, — ответила я. — Ноты, кстати, тоже расписание. Просто красивее.
Мы погасили лампы. Камертон остался на стойке — как всегда — не для красоты. Он держал фон. Дом пел тихо — живо. А в теплице лунный шалфей, переставленный на своё законное место, чуть звякнул листьями — как будто сказал: «Так лучше». И это — лучше — было про всё.
Глава 12: Семейная реликвия
В тот день лавка работала как настроенная скрипка: подписчики приходили по слоту, Эмиль аккуратно вел тетрадь, мандрагора ворчала из теплицы, а камертон держал фон. Я уже собиралась закрываться, когда на пороге возник человек, которого я ожидала увидеть разве что в лаборатории.
Профессор Кранц. Тот самый — костлявый, с вечными чернилами на пальцах, голосом наждачкой и взглядом, от которого первокурсники забывают имена.
Он вошел как человек, которому здесь не место, но который пришел именно сюда. Плащ промок по краю, в руке — плоский кожаный пенал, как всегда.
— Мадемуазель фон Эльбринг, — сказал он, будто останавливая чих. — У вас… встречают без церемоний?
— Если очень хотите, могу поклониться, — ответила я ровно. — Но обычно тут просто говорят «добрый вечер».
В уголках его глаз мелькнуло что-то вроде усталого смеха.
— Добрый вечер, — поправился он, и это странным образом сняло с него половину мантии академической непогрешимости. — Мне нужна услуга. Быстро и тихо.
Я кивнула на стул у прилавка.
— Зачем и как?
— Я потерял, — он запнулся, слово явно не хотело выходить, — утерял… семейную печать. Перстень. Не… не коллекционная безделица. Реликвия. С ним… — он сжал губы. — Важно.
Он не сказал «Совет кафедры» и «подписи», но это читалось между строк. И — еще — стыд: профессор, который не находит кольцо в собственном кабинете. Для него «тихо» было важнее, чем для кого бы то ни было.
— Вы уверены, что не украли? — прямо спросила я. В нашем городе это не был оскорбительный вопрос, это было про метод.
— Уверен, — железно ответил он. — Я был в кабинете один до полуночи. Потом ушел. Утром — его нет. Никаких следов взлома. Нигде. Я перевернул все бумаги. Это, — он покосился на мою колоду, — ниже моего достоинства. Но время — не на моей стороне.
— Тогда сделаем так, — сказала я, привычно объясняя — не для
