Ваня (имелся в виду И. М. Москвин) и Ленька Андреев — он был в это время в Москве — сидели в ресторане «Трехгорном», в нашем всегдашнем кабинете и ужинали. На сей раз дам не было. Часа в два ночи — стук в дверь, входит Прокофий Алексеевич (метрдотель, милейший человек, он потом умер): «Георгий Владимирович, вам телеграмма». Открываю, читаю: «Поздравляю походом. Николай». Я глазом не моргнул. «Господа, извините». Расплатился и на следующий день уехал в Петербург.
Этот и все остальные его рассказы исполнялись им с глубокой верой в их правдоподобность. Лочкин ничего не хотел ими добиться. Это была бескорыстная, мюнхгаузенская ложь. Но барон Мюнхгаузен — хоть и стал нарицательным именем,— выдуманный Рудольфом Распе литературный герой. А Георгий Владимирович — живой конкретный человек, которого многие знали, принимали, дружили с ним. Думаю, что эти рассказы, навеянные его мнимой, воображаемой жизнью, были гораздо богаче тех пьес, в которых играл Георгий Владимирович. Выпусти его истории под названием «Выдуманные рассказы», они, наверно, нашли бы своего читателя.
Но что же порождало эти фантазии Георгия Владимировича? Нельзя сказать, что он не преследовал никаких целей, что он врал из любви к искусству. Он хотел вырасти в наших глазах. Удивить нас, чем-то казаться. В эти тяжелые дни начала двадцатых годов среди честных людей было мало живущих в достатке. Лочкин рассказывал в кругу друзей:
— Когда я был молод, то утром, появившись к завтраку, поцеловав ручку у «маман» (какой фешенебельный дом!), подходил к отцу и, едва поздоровавшись, запускал руку в его карман, доставал бумажник и брал оттуда, сколько нужно было на мои вечерние шалости. Отец сердился, злился, но я это повторял каждое утро. И вот однажды, привычно опустив руку в карман, я обнаружил в нем пустой бумажник. И понял: мы разорены.
Все это он рассказывал так достоверно, что никто не смеялся, а пожалуй, и верили. Удивлялись, сомневались, но допускали возможность всех этих событий. Парадоксально, что на сцене он не был так убедителен. В «Плодах просвещения» он играл Петрищева, пустого светского человека. Казалось бы, ему и карты в руки, но чужой, авторский текст не звучал у него так органично, как тексты, выдуманные им самим. Его фантазии была больше его актерского таланта. Случай любопытный! Ведь, казалось бы, фантазия для актера — это все, без нее нет актера. Недаром Станиславский столько сил потратил на поиски ее возбудителей. А тут — бездна фантазии, но она как бы съеживалась, тускнела под давлением чужих слов.
Я думаю, что Лочкин был талантливый импровизатор типа актера комедии дель арте. В современном театре такие существа зрителям, возможно, и не несут особой радости, но для актерской среды — это клад. Они точно катализатор будируют творческую фантазию окружающих, заражают желанием создавать свои миры. Аномалия эта, мне кажется, любопытна не только для актеров, но для всех, кто стремится постигнуть сложность человеческой натуры, ее психологические парадоксы.
Прелесть фантазий Георгия Владимировича заключалась, может быть, и в том, что они рождались для вас одного или для сию минуту собравшегося круга собеседников. Говоря современным театральным языком, вытекали из предлагаемых обстоятельств.
— Боря, куда вы едете летом? — спросил меня Лочкин.
— Наверно, в Боржоми.
— У меня многое связано с Тифлисом.
— А вы бывали в Тифлисе?
Лочкин посмотрел на меня так уничтожающе, что мне стало стыдно. И хотя я уже был наслышан о его «странностях», я поверил его взгляду.
— У меня очень горестные воспоминания об этом чудном городе. Во время войны, еще до революции (это слово произносилось «ррэволюцыи») я был назначен в Тифлисе формировать части. Когда я приехал туда, меня просили организовать в казенном оперном театре благотворительный вечер в пользу раненых. Вечер был блестящий. Я с моим штабом сидел в ложе с левой стороны. Естественно, немного подвыпил. Увлекшись рассказом, я присел на барьер ложи и, сделав неловкий жест, вывалился за барьер. Упал прямо в оркестр. Бог меня спас. Я упал на литавры, и это амортизировало падение. Я был приведен в чувство моим адъютантом — он стоял возле меня и взволнованно приговаривал: «Ваше превосходительство, что с вами?». Перед поездкой в Грузию я получил генерала… — И через минуту Лочкин добавил: — От инфантерии.
Я отнимаю твое драгоценное время, читатель, пересказывая фантазии Лочкина, вовсе не для забавы — хотя отчего бы иногда и не позабавиться? Но на сей раз у меня совсем другая цель. Исследуя природу творчества актера, физиологи несомненно еще раз подтвердят свои выводы о сложности психики людей творческих. Я не раз на своем жизненном пути сталкивался с разными театральными деятелями, о которых никак скажешь «лгун», «обманщик», «враль». Хотя они предавались своим фантазиям не менее страстно, чем Лочкин, о них хотелось сказать «мечтатель», «сказочник», «романтик», и не только из уважения — эти определения точнее обозначали существо их психологии. Это проявилось в процессе творчества у К. С. Станиславского, у В. Н. Давыдова. Мне даже кажется, что творчество без подобных фантазий беднее и бледнее.
Психологический анализ пьесы толкает на путь бурной фантазии. Константин Сергеевич приводил «для примера» невероятные истории. В их правдоподобность трудно было поверить, но после них становилось легче развивать образы и идею пьесы.
Владимир Николаевич Давыдов много рассказывал нам о жизи И. И. Сосницкого, М. С. Щепкина, самого Гоголя… В рассказах его всегда присутствовала фантазия, наполненная поучительными выводами.
Маленькая, пустенькая бытовая фантазия никого удивить не может. А вот собрать вокруг себя «род веча», как это делал талантливый фантазер Георгий Лочкин, и рассказать по ассоциации с возникшей темой целую историю о том, например, как «однажды во время дерби я летел на великолепном коне. Пройдя второй круг и приближаясь к заветному финишу, я услышал почти у самого уха умоляющий голос принца Уэльского:
— Мистер Лочкин, умоляю, задержите коня, здесь замешана честь женщины.— Я с трудом задержал своего «Болла», и принц выиграл нос».
Эта гиперболическая история могла быть почерпнута и из книжки с пожелтевшими страницами, в потрепанном переплете, а может быть, и вся целиком была навеяна рассказчику его желанием прожить красивую жизнь.
Скорее всего, так оно и было. Все эти рассказы, непременно окутанные великосветским флером, шли от незавершенных стремлений, неосуществленных желаний, несостоявшихся возможностей. Лучше мечтается, когда нет ничего или есть очень мало. Тот, кто все имеет или может иметь,— о чем ему мечтать?
Актерское дарование Георгия Владимировича — человека во всем, кроме своих рассказов, очень скромного — открыло ему
