двери в Малый театр. Кажется, это случилось в конце двадцатых годов.
— Поздравляем вас, Георгий Владимирович, со вступлением в Малый театр.— И Георгий Владимирович утомленно и достойно отвечал: «Пора».
Фантазия его не иссякла и после этого знаменательного события.
«Наш друг Лочкин» был приглашен в один московский дом. Он много говорил о своих планах, новых друзьях, говорил о том, что А. И. Южин ждет от него помощи в управлении театром. Хозяйке дома, просившей его остаться, Георгий Владимирович сетовал на безмерную занятость и в подтверждение этого сказал, что сию минуту непременно должен быть в театре. Хозяйка была огорчена. Галантный Лочкин тоже выразил сожаление…
Но вдруг открылась дверь, и перед взором Георгия Владимировича возник стол, уставленный яствами и винами.
— Очень жаль, что вы не можете остаться,— еще раз пожалела хозяйка,— а то бы поужинали с нами.
Отступать было трудно, но Георгий Владимирович не растерялся.
— Где у вас телефон? — спросил он. И тут же позвонил в театр.— Кабинет Южина,— сказал он тихо и, подождав минуту, добавил:— Саша, это я говорю, начинайте без меня.
Как высоко поднялся он в глазах присутствующих и своих собственных после этого «разговора» с Южиным! Ситуация была рискованной, и если бы он попал впросак, то лишился бы и вкусного ужина и уважения присутствующих.
Как ни невинны и ни наивны были фантазии Георгия Владимировича, но однажды, увы, он стал их жертвой.
До июня 1941 года Георгий Владимирович работал на радио. Однажды он опоздал на репетицию. Его ждали. Наконец появившись, Георгий Владимирович, как всегда спокойно и очень серьезно, объяснил:
— Извините, я не мог прийти раньше. Я был в обществе моих друзей, играл в преферанс, моим партнером был граф Шуленбург и еще другие. Я выиграл и не мог прервать игру.
Этот текст, может быть, неточен. Абсолютно точно лишь то, что Шуленбург — последний германский посол в Москве перед второй мировой войной, точно и то, что это была последняя известная мне фантазия Георгия Владимировича. Время было суровое… Георгий Владимирович оказался за пределами Москвы. Где? — Не знаю. Растворился и исчез навсегда.
Я встретил Георгия Владимировича давно, на заре моей театральной жизни, и с удовольствием вспоминаю о нем — о человеке, у которого был такой любопытный дар, такое богатство в своеобразии.
Н. Л. Коновалов
А вот еще… Еще один памятный мне «коршевец». Я вспомнил о
«Уси туси, ракакуси…
Ули тули, ракатули…»
и далее:
«У меня труба под мышкой,
Во трубу-то он трубит,
Потом сказки говорит…»
Несмотря на кажущуюся драматичность и почти отрешенность странного сказителя с трубой под мышкой, мелодия и ритм этой абракадабровой песенки менялись в зависимости от душевного состояния Николая Леонидовича Коновалова — талантливого артиста, чудного товарища и замечательного импровизатора. Я убежден, что все, кто когда-нибудь встречался с Николаем Леонидовичем в театре или в кино, помнят этого веселого и одновременно глубокого человека, поражавшего до зависти вечной молодостью своей души.
Н. Л. Коновалов и Г. В. Ратов (позднее Грегор Ратов, американский актер, режиссер и голливудский продюсер) мне памятны еще по Синельниковскому театру в юношеские годы. Они играли Тилли и Полли в пьесе Л. Андреева «Тот, кто получает пощечины».
Этот артистический альянс был любим гимназистами, студентами, да и всей театральной публикой. Ратов эмигрировал, а Коновалов снова возник перед моими влюбленными глазами в Коршевском театре. За кулисами я увидел лысоватого человека, худенького. Он ходил по узенькому коридору между артистическими уборными.
— Фамилия?
— Петкер.
— Имя?
— Борис.
— Борис, Борис, все пред тобой трепещет,
Мне это не показалось остроумным, но я промолчал,
— Откуда?
— Из Харькова.
— У-у… из Харькова, от Синельникова, ну пойдем — расскажешь, свободен?
— Да.
Мы вышли. На Коновалове была очень длинная солдатская шинель и кепка. «Московский артист — и вдруг шинель»,— подумал я, но долго раздумывать мне не удалось. Выйдя на улицу, залитую солнцем, он произнес какие-то странные слова, вроде «Ибрит Уситули» и улыбнулся. Под глазами весело заиграли морщинки, и он очень душевно стал расспрашивать о Синельникове, о Харькове, об актерах.
Я позволил себе подробно, почти детально описать первые пристройки к нашему знакомству потому, что за всеми этими непонятными буквосочетаниями, вроде «Уситули», «Ибрит» и «Цам» (последнее слово сопровождалось жестом, изображавшим удар по литаврам), скрывалось другое: грустное неудовлетворение артиста и человека. Николай Леонидович, несмотря на сложность натуры и сердечность, производил впечатление поверхностного, легкомысленного человека.
Увы, театральные портреты почти все основаны на доверии к автору, пишущему эти портреты. Я вспомнил о Н. Коновалове потому, что он научил меня как актера своему умению бурно фантазировать на тему образа.
Его импровизации были ошеломляющи своим богатством. О, если бы он сам мог сохранить хотя бы часть рожденного и повторить это на спектакле — он стал бы грандиозным артистом. Но в наш артистический век оттачивания деталей импровизационная сторона творчества заглохла, она не поддается фиксированию. А ведь именно это фиксирование удачно порождает театральный штамп. Но импровизация — трудное искусство и доступно далеко не всем.
Н. Л. Коновалов был для меня загадочным человеком. Это был артист огромной музыкальности. Он пел наизусть почти все оперные партитуры. Арии он сопровождал изображением звучания оркестра о такими точными интонациями, что к нему не могло придраться даже самое придирчивое музыкальное ухо.
Когда я после первого коршевокого сезона уезжал на практику в Харьков, я попросил у Коновалова дать мне свой автограф. Он, не задумываясь, что называет одним махом, написал на карточке:
«Не для того, чтоб убивать бобров
Советую тебе поехать в Харьков,
Там будешь ты цветы срывать,
На сцене весело играть,
Меня прошу не забывать,
На остальное — наплевать.
Н. Коновалов».
Не скрою, что последнюю строку я заменил, так как убедился, что даже влюбленный в творчество Коновалова редактор не допустил бы текста, который на бумаге звучит менее убедительно, чем в живом слове.
Наши современники знают Коновалова по картинам «Музыкальная история», «Антон Иванович сердится», «Весна». Он в этих картинах оставил добрую память о себе.
Мы начали с ним сниматься одновременно. Он — в «Музыкальной истории», я — в «Голосе Тараса».
Вместе с Николаем Леонидовичем в свободный от съемок день мы отправились на дачу к С. Я. Лемешеву, которую ему предоставила студия «Ленфильм» на время работы в Ленинграде.
Мы сидели на веранде гостеприимного Сергея Яковлевича, и не было такой темы, которая в беспредельной фантазии Николая Леонидовича не приобретала бы какого-то особого оборота.
