Читаем без скачивания Осенний безвременник - Том Виттген

Томас покорился. Ольбрихт последовал за ними. На улице ребёнок обернулся к нему.

— Ты тоже идёшь к нам? Мамочка, он тоже любит морских свинок.

— Посмотрим, — ответил Ольбрихт.

— Мы вон там живём, — мальчик показал на окно какой-то-квартиры в новостройке.

— Томас, я переведу тебя через дорогу, и ты пойдёшь на детскую площадку, а я тем временем зайду за продуктами.

— Привет! — крикнул Томас и убежал.

— Только побыстрей, — сказала лейтенанту женщина. — Мне действительно нужно ещё кое-что купить.

— Я могу вручить вам повестку и поговорить с вами завтра в полиции.

— Зачем столько хлопот? — возразила она спокойно… — Давайте выкладывайте всё, что у вас есть.

Какое-то время лейтенант колебался. В его намерении таился большой риск. Если сорвётся, то скорей всего он не добьётся от этой женщины ни слова. Но всё же решился.

— Удобно ли вам будет говорить об этом здесь, на улице?

— О чём?

— О Томасе, сыне Рандольфа.

Женщина вздрогнула, будто её ударили. Но тут же взяла себя в руки, лицо её приняло спокойное и непринуждённое выражение.

— Люк догадался об этом и стал вас шантажировать.

— Ну ладно. Теперь вы знаете.

Она хотела уйти, но Ольбрихт удержал её за руку.

— Подробности вы расскажете в полиции или у себе дома?

— Я вообще не намерена рассказывать вам подробности. А от моей квартиры держитесь, пожалуйста, подальше.

Не долго думая, лейтенант взял её под руку и повёл в соседнее маленькое кафе.

— Попробуем поговорить здесь.

Чтобы получить два места за отдельным столиком, пришлось предъявить удостоверение. Он заказал две чашечки, кофе.

— Когда Люк узнал об этом?

— Не имею понятия. Месяца три назад мы столкнулись с ним на улице, и он выложил это мне прямо в лицо. Потребовал две тысячи, или мой муж всё узнает.

— Разве вам самой не следовало поговорить с мужем, фрау Зайффарт?

Она посмотрела на лейтенанта недоверчиво.

— Что, полиция тоже хочет меня шантажировать?

— Я попрошу!…

— Зачем же тогда вы об этом говорите?

— Но разве можно вести такую супружескую жизнь?!

— Вы женаты?

Ольбрихт отрицательно покачал головой.

Лицо фрау Зайффарт осветилось понимающей улыбкой.

— Тогда попытаюсь вам объяснить. Мы женаты почти десять лет. Давно, правда? За эти годы кое-что изменилось. Наша любовь, тоже. Она стала более зрелой, а с тех пор как у нас появился мальчик, почти идеальной.

— Любовь, построенная на лжи? — перебил Ольбрихт.

Она сделала вид, что не слышала этих слов, и продолжала:

— Нам очень хотелось иметь ребёнка, и мы всё для этого делали. Наконец врач дал мне понять, что у меня всё в порядке. Своему мужу я сказала, что у нас всё в порядке…

Ольбрихт хотел что-то возразить, но она остановила его движением руки.

— У каждого своя гордость и свои слабые места. Мой муж мучительно хотел стать отцом.

— Можно ведь было усыновить ребёнка.

— Об этом я тоже думала. Он, наверно, согласился бы, ради меня. Но свой собственный ребёнок — это для него имело особое значение.

Ольбрихт молчал. Он пытался понять эту женщину и не мог. Так обманывать человека, который тебя любит и доверяет тебе!…

Фрау Зайффарт, казалось, угадала его мысли.

— Вы меня не понимаете. Жаль. Постарайтесь по крайней мере быть терпимым и храните мою тайну.

— Вы сказали, что Люк начал вас шантажировать ещё три месяца назад. Почему же вы принесли ему деньги лишь в последние дни?

— Раньше я не смогла их накопить. Люк согласился подождать. Мы договорились встретиться с ним в тот вечер на даче. Я отдала ему деньги и объяснила, что бессмысленно требовать от меня что-нибудь ещё. Полагаю, он понял и обещал оставить меня в покое.

Она допила свой кофе и поставила чашку.

— Можно мне теперь уйти?

Ольбрихт расплатился и поехал на работу. Старшего лейтенанта он застал в кабинете.

— Теперь она мне противна! — с порога выпалил он и начал рассказывать о своей встрече с фрау Зайффарт.

— Ах, вот оно что! — сказал Симош, внимательно выслушав лейтенанта. — Полагаю, теперь с ней всё ясно. Женщина, способная пойти на риск ради своей семьи, внушает мне уважение.

Сбитый с толку Ольбрихт уставился на своего начальника.

— Вы что, не понимаете? С той же наглостью, с какой она лгала здесь нам, она обманывает и своего мужа!

— Я считаю, она лишь умолчала кое о чём и тем самым помогла сбыться самым заветным его надеждам, которые он возлагал на супружество.

— Пожалуй, я лучше останусь холостяком.

Симош улыбнулся:

— Из списка подозреваемых её можно вычеркнуть.

— Я считаю это преждевременным. Кто осмеливается, как она, строить здание своего счастья на лжи, тот способен пойти на преступление ради спасения этого здания.

Негодуя, Ольбрихт покинул кабинет Симоша.

Старший лейтенант снова взял в руки подшивку с материалами о Готенбахе.

14

Ровно в девятнадцать тридцать в кабинет Симоша вошёл переводчик.

— Добрый вечер. Я в вашем распоряжении. — И устало опустился на предложенный ему стул.

— Вы мне лгали, — начал старший лейтенант. — Вечером, когда убили Люка, вы находились на его садовом участке.

На какое-то мгновение Готенбах закрыл глаза. Он казался таким изнурённым, что Симош опасался, не заснёт ли он и не свалится ли со стула. Однако Готенбах взял себя в руки.

— Когда мы с вами познакомились у калитки моего шурина, я сразу повёл себя неправильно! Я не преодолел ещё страх, вызванный убийством

Люка. Я заявил, что не был у него накануне вечером, необдуманно, чисто инстинктивно, чтобы избежать подозрений. А потом уже не мог ничего изменить и продолжал придерживаться этой первой версии. Но я его не убивал.

— Факты свидетельствуют против вас.

Готенбах поднял глаза на Симоша.

— Вам следовало бы видеть больше, чем одни факты, и глубже. Так сказать, исследовать почву, на которой они произросли.

— Именно это я и собираюсь сделать. Что вам было нужно на участке Люка к моменту совершения преступления?

— Объяснить ему, что он не имеет никакого морального права что-либо наследовать от Яны. Её смерть на его совести, и я до сих пор не могу с этим смириться!

— Вы говорите, смерть сестры на его совести. Разве вы не отговаривали её от замужества с Люком? Разве она послушала вас?

— Так, всё так! Он сумел хитростью приобрести её доверие и воспользовался им.

— Как они жили после свадьбы?

— Чтобы понять, мне понадобилось некоторое время, но теперь я имею об этом полное представление.

В салоне «Фигаро» подтрунивали: Олаф Люк— утешитель одиноких женщин; Олаф Люк — мальчик напрокат. Смотри, в один прекрасный, день она найдёт своего мужа и выставит тебя за дверь. И однажды он не выдержал.

— Яна, — сказал он, наш с тобой образ жизни сейчас не хорош ни для тебя, ни для меня. Мы должны полностью принадлежать друг другу.

— Ты прав, — ответила она.

Он был поражён: как быстро она согласилась! Ему стало стыдно, что он в последнее время часто проводил вечера без неё, что причинял ей боль только ради того, чтобы доказать: он, мол, может делать всё, что хочет. Однако это было уже не совсем так. Ему тоже она была нужна. Он с гордостью отмечал восхищённые взгляды, которые бросали на него и Яну окружающие. Разве он смог бы когда-нибудь снова жить в комнате, заставленной случайной мебелью? А как великолепен отдых на яхте! Он не хотел больше, как прежде, стоять на берегу с бутербродом в кармане и смотреть на проплывающие мимо него парусные и моторные лодки, проплывающие так близко и так недосягаемо для него. Но важнее всего то, что привязанность Яны щекотала его самолюбие, придавала смысл, его жизни.

И вот он избавился от позорного клейма мальчика напрокат. В благодарность за это он хотел стать Яне хорошим мужем. Однажды, когда Яна вернулась после работы и беготни по магазинам и без сил рухнула на кровать, он сказал:

— Нет, фрау доктор Люк, так дело не пойдёт, Всё, что тебе необходимо, будет доставлено на дом. Достаточно телефонного звонка,

— Чудесно! — ответила Яна. — У нас останется больше времени друг для друга.

Он давно уже не мог, как бывало раньше, выпить субботним вечером пива в «Шарфе Экке», поиграть там в скат, послушать анекдоты. Теперь он одевался так, что выглядел бы там как павлин среди воробьёв. Однако это не самое главное. Ему всё время приводилось спешить домой, чтобы прийти раньше Яны. Она очень уставала, нуждалась в отдыхе, а также в нём, в его близости. Вечера дома он называл своей второй рабочей сменой.

Вначале такая жизнь ему нравилась, прежде всего потому, что он был очарован Яной. Потом стала привычкой и наконец тяжкой повинностью.

Яна теперь никого больше не замещала и сразу же после работы приходила домой. Таким образом, из вечера в вечер он сидел с ней дома среди серебра, плюша и цветов. Она не принуждала его, просто иначе не могло быть. Недовольство тем сильнее мучило его, чем меньше он понимал, что, собственно говоря, ему не нравится. Разве у него нет «красивой жизни» и очаровательной жены? И всё же он всё чаще ловил себя на том, что вспоминает прежние времена: Кройцера, «Шарфе Экке», деньги в долг, пари, бега… Не очень изысканно, но интересно.