Читаем без скачивания Хроника царствования Николя I - Патрик Рамбо

Все произошло однажды в четверг в квартале Пижонье города Амьена. Едва заалела заря, грохочущий стук в дверь и скрежет сверла в замке привели в такой ужас двенадцатилетнего мальца, что он, пытаясь убежать, выскочил на балкон пятого этажа и, сиганув с него, расшиб себе голову об асфальт; однако же его родители были успешно схвачены. Откуда прибыли эти отверженные? Отец называл себя украинцем, а мать — чеченкой. Оба спаслись бегством из города Грозного, когда танки царя Владимира (недавнего друга Его Величества), действуя методично, ровняли там с землей жилые дома, заодно превращая в месиво их обитателей. Но увы! Имперский префект отказал им в убежище: как можно объявлять себя политическими беженцами из России, когда русские стали у нас людьми, принимаемыми в светском обществе, и мы намерены поддерживать с ними контакты, невзирая на кое-какие маленькие разногласия? Однако же вместо того, чтобы возвратиться в свой разбомбленный город, эти подпольные эмигранты как-то влачили здесь существование, пребывая в постоянном страхе. В страхе? Ну да, а что в этом плохого? Если бы Его Величество принялся утешать каждого нелегала, это подало бы пагубный пример всем бесчисленным отщепенцам, которые бы ринулись, давя друг друга, на завоевание нашей страны. Нет, восхитительная твердость духа оставалась одной из прелестнейших черт Нашего Горделивого Предводителя. Незваных пришлецов он определил как нежелательных, а таковых «надлежало изгонять с сугубым рвением и рукоприкладством», и туго приходилось префектам, не способным обеспечить чистоту нравов на вверенных им территориях, причем сии энергичные методы распространились вплоть даже до тех уголков, где одичавших апатридов такого разбора никто в глаза не видел, как, например, в департаментах Крез или Морбиан.

К тому же Его Величеству стало известно, что помимо иностранцев из иных стран существуют еще люди, давным-давно обитающие на окраинах больших городов, они что-то вроде индейцев-шайенов из резерваций Невады или Арканзаса, чьи чудовищные нравы запечатлел на кинопленке Голливуд. Наш Повелитель при всей своей отваге не решился лично посетить те опасные зоны, но много прочитал о них в рапортах тайных агентов. Как выяснилось, тамошние обитатели, почти поголовно юношеского возраста, для сокрытия своих намерений пользуются особым говором, непроницаемым для чужих, и ведут племенную жизнь, противопоставив себя всем остальным. В их среде бытуют странные развлечения, например бросание камней в пожарных, врачей и в патрули жандармерии. А еще они горазды поджигать, играючи, автомобили и мусорные короба с отходами, распространяющими при возгорании зловоние, весьма обременительное для окружающих. Поднаторев в темных махинациях и незаконных сделках, они с этого живут, ведь ни в банках, ни на местных заводиках в их услугах никто не нуждается. Злобные, неблагодарные любители мутных делишек, способные, если схватить их за руку, на что угодно, они всему завидовали, все хотели заграбастать себе, а других обобрать, от всякой малости впадали в бешенство, исполненного сострадания Нашего Государственного Лидера откровенно презирали, в вместе с ним — весь высший свет, все без исключения деловые круги, только и думая, как бы пустить их по ветру и разграбить, сбившись в банды (с бритвой в одной руке и начиненным дробью пистолетом в другой!), напасть на какой-нибудь супермаркет и поживиться, растаскивая на халяву то, что уцелело в разгромленных витринах и на прилавках. Таковы были дикари, шныряющие у наших порогов, коих Его Величество едко припечатал, называя не иначе как «всякой швалью».

Это словцо («шваль»!) Наш Повелитель очень любил, оно так долго не сходило с его уст, что стало казаться сугубо личным, — некогда, в Средние века, оно означало «сброд». Он же с отменной твердостью заявлял: «А вот этих прежде всего следует наказывать, тут разговоры ни к чему». Коль скоро каторжные работы, к сожалению, больше не в ходу, он пожелал, чтобы этот сброд содержали в резервациях вне порядочных городов; там они вольны марать стены, вытаптывать садики, уничтожать вокруг себя все следы образования и культуры, до которых им нет дела, то есть разорять школы, библиотеки, бесноваться, сколько душе угодно, но подальше от нас. Ведь, несмотря на свои экзотические имена и африканскую внешность, они располагали законно выправленными документами: их нельзя было отправить «домой», поскольку «дом» их уже находился здесь, к тому же, кроме своего сленга, они не знали ни иного языка, ни обычаев тех стран, откуда пришли их предки.

Покуда Левых еще не разделали под орех посредством хитроумных имперских уловок и они даже правили сами, они демонстрировали порочную снисходительность к подобным юнцам, ставившим себя вне закона. Витая в облаках, эти Левые, еще не успев должным образом поправеть, восклицали: «У этой молодежи есть свои резоны…» — «Какие такие резоны! — распалялся Наш Предводитель. — Жечь, громить, воровать, убивать?» И принял надлежащие меры. Давно пора было. Он закрыл все мелкие опорные пункты полицейского надзора, разбросанные в кризисных районах, и вправил мозги размякшему сержантскому составу: нечего им гонять мяч с отморозками, чтобы их приручить и утихомирить, тут не рассусоливать надо, а строго осаживать юнцов, напоминая, зачем существует полиция — чтобы допрашивать, преследовать, гнать, раздавать затрещины и тащить за решетку. К тому же Его Величеству надобны все силы и средства полиции для главного дела: погони за нелегалами, поимки их и возвращения в тот ад, из которого им удалось вырваться.

Пока эти вредоносные племена оставались в стороне от городов, Его Величество разглядывал их в лорнетку, издали, как если бы он присутствовал на представлении «Вестсайдской истории», разыгрываемой «взаправду» между молодежными бандами смуглых пуэрториканцев и светлокожих антильцев с ножами в руках, крошащих друг друга в каком-нибудь Бронксе. Но все переменилось, когда выстрелы затрещали в самом центре Парижа. Гангстеры замаячили на площади Пигаль, портя впечатление о столице у туристов из Осаки, Шанхая или Хьюстона, пришедших весело провести время среди страусиных перьев «Мулен Руж». Бандюганы шастали в надвинутых на лоб каскетках или капюшонах, в мятых клоунских штанах, но с добытыми на Блошином рынке пистолетами. У этих орд имелись прозвища и подвластные территории, например: Громилы с Буш-Ле-Шене, Привокзальная банда с Гар-дю-Нор, контролирующая весь восточный сектор столицы, группа «Деф-Мафья» (мафиози в площади Дефанс), орудующая в западной части Парижа. Временами дело доходило до пальбы и бешеной гонки по улицам. Все это лишь укрепляло в Его Величестве суровую решимость идти на крайние меры, не отвлекаясь на поиски причин, обрушиваться на следствия, зато уж карать ярко и с размахом. Иные, что уж греха таить, подумывают, дескать, этот господствующий образ мысли что-то уж больно куцый, недалекий, но кто же осмелится вымолвить подобное вслух? Так что все, стремясь понравиться Монарху, эхом повторяют за ним: «Все оборванцы — подонки!»

ГЛАВА V

Блестящие результаты. — Искусство? Да, но самоокупаемое! — Сказание о зеленом горошке. — Ветерок смуты. — Неудобства униформы. — Как граф д'Орсэ дробил камни. — Раздача наград. — «Я так хочу!» — Тонкое искусство пускания пыли в глаза. — Похудание кошельков.

Наш Возлюбленный Венценосец присвоил себе привилегию говорить и делать все, что угодно, не опасаясь, что кто-нибудь посмеет рассердиться. Он учредил универсальные правила поведения, обязующие всех действовать сообразно его воле, и продолжал пленять сердца и умы, требуя от своих сотрудников блестящих результатов, чтобы сообщить о них, причем задолго до осуществления объявленных проектов. Короче, всякую битву требовалось выигрывать до ее начала и оповещать о том доверчивое население. Ценились победы во всех областях, как общественных, так и частных, причем Наш Непогрешимый Предводитель не воспринимал иных критериев, кроме полезности, и словам предпочитал цифры, пусть подчас перевранные, лишь бы в благоприятном смысле. Он не научился застывать перед полотном мсье Сезанна, где изображены яблоки, поскольку не видел, в чем польза яблок, непригодных в пищу. Он никогда не мог спокойно постоять на одном месте, чтобы хорошенько рассмотреть «Завтрак на траве» мсье Эдуара Мане, ибо на траве он уже насиделся в компании то Джонни Уолкера Буша, то царя Владимира, да и с эмиром Катара сиживал. И моцартовскому концерту, не сулящему ничего, кроме музыки, он предпочтет футбольный матч, где во всем виден толк: там забивают голы, награждают победителей и третируют проигравших.

Да, Наш Великий Государь на все вокруг взирал единообразно, и извлекаемая им суть в чистом виде сводилась к эффективности. Школа? Обязана поставлять налогоплательщиков, чтобы уменьшался государственный долг; должна формировать (читай: форматировать) подмастерьев, рабочих, служащих, продавцов и инженеров. Он об этом объявил еще до вступления на царство. Во всеуслышание: «Всякий имеет право заниматься старинной словесностью, но у государства не хватит денег долго оплачивать людей, которым взбрело в голову напитываться чистой премудростью». Последнее меняло всю предыдущую направленность образования с Античности до наших дней: отныне всякий, кто учится уму-разуму у Сенеки и Платона, попадает в разряд пустых мечтателей, нуждающихся в опеке, он бесполезен, ибо нам нужны крепкие работники, нетребовательные по части зарплаты, вежливые, исполнительные, несклонные зариться на журавля в небе, ведь Его Величество позаботится обо всем за них, что обеспечит большой выигрыш во времени… и деньгах. От кого не будет отдачи, тем суждено погибнуть, последнее касалось и университетов, где Наш Повелитель решил также произвести обрезку сухих ветвей: упразднить все расплывчатое, не сулящее немедленной выгоды и конкретных результатов. Пора привлечь туда частный капитал, доступный контролю фирм, которые смогут черпать оттуда новые кадры. Так окрепнет дух соревнования, конкурирующие заведения дадут на выходе более впечатляющие и дорогие дипломы; ведь ежели студент платит за долговременное обучение из собственного кармана, он будет усерднее стремиться к успеху, а малоимущим придется ограничиться кратковременными курсами, отчего в аудиториях станет только просторнее и удобнее.