Спал я мало и беспокойно и видел во сне опасности и треволнения. Но действительность была опаснее снов. Очнувшись, я не сразу понял, где нахожусь. Только подняв руки, я вспомнил, в какую беду попал: руки мои повсюду натыкались на деревянные стены темницы. Я едва мог повернуться в ней. Мальчику нормального роста и вовсе негде было бы здесь повернуться.
Как только я осознал свое положение, я снова закричал изо всех сил. Я еще не совсем потерял надежду, что меня услышат, хотя, как вы знаете, надо мной громоздились целые этажи груза и люк был плотно закрыт.
Хорошо еще, что я не сразу узнал всю правду: она могла бы свести меня с ума. Проблески надежды воодушевили меня, и я решил твердо взглянуть в лицо судьбе.
Мои крики неслись с промежутками: я уставал, набирался сил и снова кричал. Но ответа все не было, промежутки становились все длиннее, пока наконец я не замолк.
Несколько часов еще я находился в состоянии полного безразличия. Но физические муки напоминали о себе, и, несмотря на отупение, я чувствовал, что схожу с ума от жажды. Никогда я не подозревал, что человек может так мучиться от отсутствия глотка воды. Читая рассказы о путешественниках в пустыне и о потерпевших крушение моряках, умирающих от жажды, я всегда думал, что их страдания преувеличены. Как все английские дети, я вырос во влажном климате, в местности, богатой ручейками и источниками, и никогда не страдал от жажды. Иногда, заигравшись в поле или на морском берегу> я чувствовал неприятную сухость в горле, которую мы называем жаждой, но это мимолетное ощущение вполне вознаграждалось глотком чистой воды, и даже отрадно было его терпеть, зная, что впереди тебя ждет утоление. В таких случаях мы бываем настолько терпеливы, что отказываемся от воды из случайного пруда в поисках чистого колодца или прозрачного ключа.
Но это еще не жажда. Это только первая и самая низшая ее степень — степень, граничащая с удовольствием. Представьте себе, что вокруг вас нет ни колодцев, ни ручья, ни пруда, ни канала, ни озера, ни реки — на сотни километров нет свежей воды, нет ничего такого, что могло бы утолить вашу жажду, — и тогда ваши переживания превратятся в болезненное страдание.
В сущности, я еще не очень страдал: не так долго я был без воды. Я уверен, что до того мне случалось подольше обходиться без нее. Но я не обращал на это никакого внимания, потому что знал, что утолить жажду ничего не стоит. Но теперь, когда не было никакой надежды раздобыть воду, жажда томила меня, как предсмертная агония.
Я не страдал от голода. Оставалось несколько сухарей в кармане, но, будь я вдвое голоднее, я не решился бы их есть. Они только увеличили бы жажду. Так ведь и случилось в последний раз. Мое воспаленное горло требовало воды, и вода казалась мне драгоценнейшим благом в мире.
Это были муки Тантала. В нескольких шагах от меня, у бортов корабля, плескалась вода. Пусть соленая, морская, пусть не годная для питья, но все-таки вода, и это раздражающе равномерное бульканье еще больше увеличивало мои мучения.
Безусловно, жажда меня убьет; весь вопрос во времени. Я читал о людях, которые в несколько дней умирали от жажды: кажется, они жили по шесть-семь дней. Точного срока я не мог припомнить. Но как мог я прострадать еще шесть-семь дней, когда мучения сегодняшнего дня уже казались мне невыносимыми! Страшно думать о будущем — уж лучше скорей бы смерть!
Однако надежда воскресла. Когда отчаяние мое достигло предела, до слуха долетел ничтожный звук, который сразу переменил все течение моих мыслей и заставил меня забыть весь ужас моего положения.
Какой это был чудесный звук!
Глава XXIII
СЛАДОСТНЫЙ ЗВУК
Я прислонился к одному из распоров корабля, пересекавшему мою келью сверху донизу и делившему ее на две равные части; я принял такое положение, чтобы отдохнуть от лежания на голых досках. Я испробовал уже тысячу всяких положений: пытался сидеть, стоять, пригибая голову, лежать на боку, на спине, даже на животе. Теперь я стоял согнувшись, потому что потолок моей каюты был ниже моего роста. Спина моя опиралась о распор, а голова свесилась набок, и я почти приник ею к большой бочке.
И вот до моего уха, прильнувшего вплотную к крепким дубовым клепкам, донесся блаженный звук.
Очень просто было определить этот звук: я его всегда хорошо знал. Это было бульканье воды внутри бочки. Вода булькала, потому что судно качалось; качалась и бочка, не слишком устойчиво стоявшая в трюме.
Первый всплеск воды прозвучал для меня как музыка. Но я не верил себе, я хотел еще раз убедиться, что это так.
Я прижался щекой к дубовым клепкам и прислушался, затаив дыхание. Ждать пришлось довольно долго, потому что как раз в этот момент судно шло тихо, с едва заметной раскачкой. Но наконец оно качнулось и я был вознагражден. Буль-буль-буль! Без сомнения, в бочке вода! Я закричал от радости. Я чувствовал себя, как утопающий, который неожиданно коснулся берега.
От радости я чуть не лишился чувств. Голова у меня закружилась, и я откинулся назад в полуобморочном состоянии.
Однако новый приступ жажды заставил меня очнуться. Я потянулся к бочке.
Зачем? Ну, конечно, для того, чтобы найти втулку, вынуть ее и пить, пить без конца!
Увы! Радость померкла, едва родившись. Правда, не сразу. Я обшарил всю выпуклую поверхность бочки; я ощупал ее кругом; я пересчитал все клепки, изучил каждый сантиметр с тщательностью слепца. В конце концов я убедился, что втулки на этой стороне бочки нет.
Скорее всего она находилась на противоположной стороне, на самом верху. Впрочем, раз я не мог достать до нее, мне было все равно, где она находится.
Я искал другое отверстие, я знал, что в каждой большой бочке делается еще одно отверстие для крана, которое помещается посредине, в то время как втулка обычно бывает наверху или внизу; но и этого отверстия я не нашел. Зато я убедился, что с обеих сторон к бочке плотно приставлены ящик и еще одна бочка.
Мне пришло в голову, что и в соседней бочке может быть вода, и я отправился на разведку, но сразу же наткнулся на крепкий дубовый обруч, который не давал мне возможности даже ощупать вторую бочку.
Итак, я получил новое доказательство своей беспомощности, и мною овладел сильный приступ отчаяния. Я слышал бульканье воды в каких-нибудь трех сантиметрах от меня и не мог добраться до нее! Чего бы не отдал я сейчас за каплю воды, чтобы смочить горящее горло!
Если б у меня был топор и если б высота моей кельи позволяла им размахнуться, я расщепил бы огромную бочку и яростно стал бы глотать ее содержимое. Но у меня не было ни топора, ни какого-нибудь другого оружия. И дубовые клепки были так же непреодолимы для меня, как если бы они были сделаны из железа. Даже доберись я до втулки — я все равно не мог бы вынуть затычку пальцами: для этого нужен инструмент.
