Светильник был не единственным предметом, намекающим на рукотворную природу пожара. Пепел на столе был тщательно размётан, так, что восстановить записи не было никакой возможности. Кто бы не уничтожил тетради, он явно знал, что делал.
Глазунов продолжал рассматривать стол, будто надеясь, что это как-то поможет. На его обычно беспристрастном лице проскальзывало раздражение: похоже, Михаил Сергеевич слишком устал, чтобы сдерживать эмоции.
Скорее всего, именно поэтому его внимание притупилось, и он не заметил исписанного клочка обгоревшей бумаги, краешек которого торчал из-под кровати.
Игорь наступил на него прежде, чем осознал, что делает. Он не знал, что там написано — скорее всего, это был всего лишь небольшой отрывок из дневника Сони, который вряд ли позволил бы Глазунову узнать о Филиппе что-то новое, — и всё же Лазарев решил, что Михаилу Сергеевичу не стоит его видеть.
За его спиной кто-то шумно выдохнул. Медленно, чтобы не привлекать лишнего внимания, Игорь обернулся.
Глазунов по-прежнему изучал стол и не мог заметить действий Лазарева. Зато Катя, стоявшая позади, могла. Девушка удивлённо смотрела на Игоря.
— Что-то заметила? — реакция Кати не ускользнула от внимания Михаила Сергеевича. Девушка перевела взгляд на начальника.
— Нет. То есть да, — сердце Игоря пропустило удар. Катя кивнула в сторону стены над столом, заставляя Глазунова повернуть голову. — Эти рисунки… Они очень красивые.
Михаил Сергеевич посмотрел на стену. Там, совсем не пострадав от пожара, висели изображения Леди Бом — те самые, которые Филипп рисовал для своей дочери.
— А, да. Кратов неплохо рисует, — безэмоциональным голосом отметил Глазунов. Воспользовавшись тем, что он отвернулся, Игорь наклонился, делая вид, что завязывает шнурки, и скомкал лист бумаги в кулаке.
— Идёмте. Здесь нам больше нечего делать.
Михаил Сергеевич первым направился к выходу из комнаты. Лазарев пошёл следом, на ходу убирая обгорелый листок в карман. Проходя мимо Кати, он поймал её взгляд и благодарно кивнул ей. Девушка медленно моргнула, словно говоря: «Я тебя не выдам, но тебе придётся всё объяснить».
Пусть так.
В машину они сели молча. Глазунов побарабанил пальцами по рулю, о чём-то напряжённо размышляя. Катя вновь уставилась в окно, будто происходящее перестало её интересовать. Наконец Игорь не выдержал:
— Что дальше?
— Дальше? — Глазунов непонимающе сфокусировал взгляд на собеседнике. Кажется, организм металлиста понемногу начинал сдавать. — Не знаю. Я рассчитывал, что посещение дома Кратова даст нам какие-то зацепки… Мне надо подумать.
— И отдохнуть, — подсказал ему Игорь.
— Что? А, да. И немного отдохнуть, — Михаил Сергеевич завёл машину. — Я отвезу вас на работу, переговорю с разведкой — может, у них найдётся какая-то информация… А потом, пожалуй, поеду домой, — наконец решил он.
— Давайте мы лучше вызовем такси, — предложил Лазарев. — И с разведкой я поговорю сам. А вы поезжайте домой. Вам и вправду не помешало бы поспать.
Глазунов недовольно посмотрел на Игоря. Похоже, начальнику не слишком понравилось, что его подчинённый начал с ним спорить. Но в словах Лазарева был смысл, поэтому, посверлив его взглядом ещё несколько секунд, Глазунов наконец сдался:
— Хорошо. Обсудим всё завтра. Можете идти.
На этом они попрощались. Стоило Игорю с Катей выйти на улицу, как машина, дёрнувшись от неловкого нажатия на педаль, выехала с парковки. Похоже, от утомления Глазунов стал плохо себя контролировать.
— Почему ты ему не сказал?
Игорь вызвал такси и поднял глаза от телефона. Катя стояла прямо напротив него, скрестив руки на груди, и требовательно смотрела Лазареву в глаза. Что же, после сегодняшнего она имела на это право.
— Это лист из дневника дочери Филиппа, — сказал Игорь. — Вряд ли в нём содержится какая-то информация, которая может быть нам полезна, но… Почему-то мне показалось неправильным демонстрировать его Глазунову. Вот и всё.
— Я хочу посмотреть, что там, — тоном, не допускающим возражений, потребовала Катя.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Лазарев нехотя сунул руку в карман. Листок частично обуглился и был небрежно смят, однако написанные на нём слова всё ещё можно было без проблем разобрать. Вместе с Катей он всмотрелся в неровный почерк.
«…дьевич сможет меня защитить. Он сильный. И хороший, иначе ты бы его ко мне не подпустил.
Пожалуйста, поддержи меня, как ты всегда это делал.
Твоя Соня.
Я люблю тебя, пап!
Поцелуй от меня маму, когда она перестанет злиться».
***
Как ни странно, Кате этого хватило.
Убедившись, что записка не скрывала ничего полезного для СЗГ (или, по крайней мере, решив, что это так), девушка кивнула и отстала от Игоря, избавив его от дальнейших расспросов. Лазарев предположил, что сказались особенности женского характера: короткое содержание обрывка бумаги явно тронуло Катю. А возможно, она и сама в прошлом вела дневник, и поэтому прониклась к Соне глубоким чувством солидарности.
Какой бы ни была на самом деле причина, но Катя сразу успокоилась и больше не возвращалась к этой теме. Сев в такси, она задумчиво уставилась в окно. Сегодня состоялся её первый в жизни рабочий выезд, события которого ей было необходимо переварить.
Игорь ей не мешал. Понимал, что сегодня прошёлся по тонкому льду, и что и так выдал больше информации, чем следовало, поэтому лихорадочно обдумывал, что делать дальше.
В первую очередь, следовало избавиться от обрывка дневника. Никакой практической ценности для Игоря он не имел, зато мог оказаться полезен разведке СЗГ: начиная закономерного вопроса, по каким это причинам Лазарев скрыл найденный листок, и заканчивая обрывком имени в начале записей, на которое Катя почему-то не обратила внимания.
«…дьевич».
Лазарев не сомневался: того же Глазунова наверняка заинтересовал бы владелец этого отчества. Возможно, это дало бы не слишком много, и всё же это была дополнительная зацепка, а лишних улик в таком деле быть не могло.
По прибытии на работу Игорь первым делом направился в отдел разведки, чтобы выполнить поручение Глазунова и узнать, появилась ли у них какая-то информация относительно местонахождения Филиппа. В тот момент, когда Лазарев добрался до искомого кабинета, там проходило совещание, поэтому Игорь решил подождать у двери. Несмотря на то, что он стоял в почтительном отдалении, до него всё же доносились разговоры.
— Да, я закупил новые разведывательные рации для служебной связи… Никого, конечно, не обязываю, это ваше право, но предлагаю скинуться, потому что задача это, конечно, наша общая… — бубнил незнакомый Лазареву голос.
— Алексей Анатольевич, но у нас не было задачи закупать рации! — недоумённо возразил кто-то.
— Ну, задачи, может, и не было, но так же удобнее всем будет. Можно будет использовать рации, это удобнее, чем телефоны, и вообще так мы сможем оптимизировать работу, это же всё для вас делается… — Алексей Анатольевич, — судя по всему, новый начальник отдела разведки — продолжил свой нелогичный бубнёж. Затем его голос чуть оживился: — Так, а вы их сфотографировали? Надо сфотографировать рации для отчёта начальству!
Больше ничего интересного на совещании не обсуждали. Когда оно завершилось и сотрудники отдела разведки покинули кабинет, в спины им прилетело «указание» начальника:
— И узнайте в других отделах, они не закупали рации? Не докладывали руководству? Потом мне скажете!
Игорь аккуратно постучал в дверь.
— Разрешите?
Почему-то он был уверен, что к новоиспечённому вожаку разведчиков следует обратиться именно так. А зайдя в кабинет и рассмотрев сидящего там человека поближе, понял — не прогадал.
Алексей Анатольевич оказался низкорослым краснощёким мужчиной с едва заметно выпирающим из-под свободной жёлтой рубашки брюшком. Услышав, как Игорь попросил разрешения войти, он весь подобрался, важно поправил неровно сидящие на веснушчатом носу очки и произнёс тоном, который он, наверное, считал покровительственным:
