Читаем без скачивания Крысы - Мигель Делибес

13

Выйдя из пределов тени, дядюшка Крысолов прижмурил глаза, ослепленный блеском восходящего солнца. Как поглядеть на него из землянки, он против света казался более коренастым и плотным, чем был на самом деле, а неподвижность его да натянутый на уши берет делали его похожим на статую. Руки висели вдоль туловища, и кисти, на которых пальцы все были одной длины, будто ножом обрублены, свободно доставали до колен. Через секунду-другую Крысолов открыл глаза и поглядел на просторные поля, расцвеченные маками. Кузнечики в эту пору трещали с удвоенной энергией, и стрекот их вселял бодрость, чувствовались в нем свежие силы. Крысолов не спеша поднял глаза на далекие серые холмы, напоминавшие корабли с голыми, повернутыми к солнцу килями, и, наконец, скользнув взглядом вниз, по плешивым склонам, остановился на соединявшем землянку с деревней дощатом мостике.

— Надо спуститься, — сказал он с еле слышным ворчаньем.

Нини в сопровождении собак подошел и стал рядом. Глаза у мальчика были еще сонные, но большой палец правой ноги машинально уже гладил одноглазую собаку против шерсти, и Фа покорно стояла, не шевелясь, меж тем как Лой, щенок, бурно прыгал вокруг нее.

— Будет хуже, — сказал мальчик. — Потревожим выводки и ничего не успеем.

Мужчина прочистил по очереди обе ноздри и утер нос тыльной стороной ладони.

— Есть-то надо, — сказал он.

С той поры, как крыс стало меньше, дядюшка Крысолов совсем замолчал. Под засаленным, нахлобученным на уши беретом обрисовывались очертания его черепа, и мальчик не раз спрашивал себя, что кроется там внутри. В прошлые годы с пирушки на святую Елену и святого Касто Крысолов успевал к весне накопить деньжат, чтобы хватило на все лето, но последний сезон был неудачным, и теперь, когда настало время запрета охоты, перед ними черным призраком маячил голод.

Мальчик повторил:

— Со святого Вита можно раков ловить. Может, там будет удача.

Дядюшка Крысолов глубоко вздохнул и ничего не ответил. Он снова поднял глаза и уставился на голые серые холмы на горизонте. Нини добавил:

— Ближе к лету будем ходить в лес, драть кору с дубов; Марселино, кожевник, хорошо платит. Лучше подождать.

Крысолов молчал. Он тихонько свистнул, и на свист подбежал Лой, щенок. Тогда Крысолов, присев на корточки, с улыбкой сказал: «Этот видит хорошо» — и начал его ласкать, а Лой с деланной злобой рычал и притворялся, будто кусает грубые его руки. Дни вынужденного безделья тянулись долго, и Крысолов обычно заполнял их тем, что прибирал землянку, или школил щенка, или на закате вел немногословную беседу, сидя на скамье у мастерской Антолиано или в кабачке Дурьвино. В иные вечера, прежде чем разойтись, мужчины отправлялись поглядеть, как доит коров Малый Раввин. Они говорили ему: «Сегодня, Малый, без разговоров». И когда Малый Раввин заканчивал дойку, говорили друг другу: «Видишь, молока меньше». А на следующий день говорили: «Потолкуй с коровой, Малый, во время дойки». И тогда Малый Раввин начинал тихий, ласковый монолог и надаивал на ведро больше, и они переглядывались и, одобрительно кивая, говорили: «Ну, что скажешь? Вот ловко-то». А бывало, когда они лениво покуривали в хлеву или на скамье у мастерской Антолиано, речь заходила о крысолове из Торресильориго, и Антолиано говорил: «Задай ему взбучку, Крысолов. Для чего у тебя руки?» И дядюшка Крысолов, слегка вздрогнув, бормотал: «Погоди, дай мне только его увидеть». И Росалино говорил: «Пусть бы мне попробовали устроить такую пакость!» А когда компания собиралась в кабачке, Дурьвино подходил к дядюшке Крысолову и говорил:

— Ежели бедняк заберется в дом к богачу, он — вор, так ведь, Крысолов?

— Вор, — соглашался Крысолов.

— А ежели богач заберется в дом к бедняку, кто он?

— Кто он? — тупо повторял дядюшка Крысолов.

— Крыса.

Крысолов упрямо мотал головой.

— Нет, — говорил он наконец. — Крысы, они хорошие.

Дурьвино гнул свое:

— А я вот что говорю — разве крадут только деньги?

Глаза дядюшки Крысолова все больше мутнели.

— Верно, — говорил он.

На святую Елену и святого Касто крыс, можно сказать, никто и не попробовал, и праздник конца охоты прошел скучно и уныло. Крысолов вытащил из сумки одну за другой пять крыс.

— Больше нету, — сказал он.

Пруден угрюмо хохотнул.

— Ради такой добычи, — сказал он, — и сумку не стоило таскать.

Крысолов обвел всех мрачным взглядом и повторил:

— Крыс совсем нет. Тот крадет их у меня.

Дурьвино, подступив к нему, с гневом сказал:

— И ты еще скажи спасибо, через год для тебя и одной не останется, попомни это.

Дядюшка Крысолов скрючил пальцы с таким напряжением, что мускулы на руках вздулись, и охрипшим внезапно голосом сказал:

— Поймаю его, убью.

В таких случаях Нини старался его успокоить:

— Не будет крыс, будут раки, не тревожьтесь.

Крысолов не отвечал и, когда вечерело, поднимался в землянку, зажигал масляную лампочку и молча усаживался у входа. Внизу, в полях, надрывались кузнечики, у лампы описывали круги комары и ночные бабочки. Временами что-то вихрем проносилось над головой, треща, как сухой хворост. Мальчик поднимал глаза, собаки ворчали.

— Это козодой, — говорил Нини, как бы объясняя.

Но Крысолов его не слышал. Каждое утро Нини уходил промышлять, стараясь помочь беде. Выйдя из землянки на заре, он весь день ловил ящериц, рвал ромашку или срезал одуванчики для кроликов. Иногда даже забирался на вершины самых пустынных холмов собирать дикий миндаль. Но от всего этого было мало толку. Ящериц — хоть мясо у них нежное и вкусное — не хватало, чтобы наесться; ромашку дон Кристино, аптекарь из Торресильориго, покупал по три песеты кило, а что до одуванчиков, их брали сеньора Кло, Пруден и Антолиано по реалу за охапку, только чтобы поддержать Нини. Мальчик пытался расширить круг клиентов, но народ в деревне не любил раскошеливаться.

— По реалу за охапку? Да ты что, малыш, ведь одуванчиков полным-полно во всех канавах!

Как-то под вечер, накануне святого Реститута, Нини снова встретил у речки парня из Торресильориго. Мальчик хотел было уйти, но тот с улыбкой приблизился, похлопывая себя по ладони железным прутом. Фа среди осоки обнюхивала его собаку. Парень сказал:

— Как тебя звать, мальчуган?

— Нини.

— Просто Нини?

— Нини. А тебя?

— Луис.

— Луис? Вот странное имя.

— По-твоему, Луис — странное имя?

— У нас в деревне никого так не зовут.

Парень расхохотался, и на смуглом его лице засверкали белоснежные зубы.

— А не думаешь ли ты, что это у вас в деревне народ странный?

Нини пожал плечами и присел на берегу. Парень подошел поближе к речушке, где в зарослях шныряла его собака, и бросил привычное:

— Ищи, ищи!

Потом вернулся к мальчику и, сев рядом, достал кисет и книжечку и свернул сигарету. Поднеся к ней зажигалку, он посмотрел на Нини, и зрачки его на солнце сузились, как у кошки.

— Лучше бы тебе не охотиться теперь, — сказал Нинн.

— Вот как?

— Уничтожишь выводки, и крыс вовсе не станет.

Парень поставил прут стоймя на указательном пальце и, секунду-другую сохраняя равновесие, подержал его. Потом резко отдернул руку и поймал прут в воздухе, как ловят муху.

— А хоть бы и так, — со смехом сказал он, — кто их будет оплакивать?

Солнце садилось за грядой холмов, оглушительно стрекотали кузнечики. Из камышей, откуда-то очень близко, доносился через равные промежутки времени любовный призыв перепела.

— Ты не любишь охотиться? — спросил Нини.

— Да, видишь ли, для меня это просто способ провести время. А еще я люблю погулять в поле с девчонкой.

После заката Нини возвращался из своих походов и заставал Крысолова на скамье у мастерской Антолиано, или в хлевах Богача, или в кабачке Дурьвино. Где бы тот ни находился, сидел он всегда в одной позе, молча глядел перед собой бегающими зрачками, положив руки на колени, как бы готовясь кого-то схватить. Если компания собиралась в хлеву, Крысолов наблюдал за Малым Раввином, облокотясь на ясли, и, когда доение заканчивалось, одобрительно качал головой и бормотал: «Вот ловко-то». И стоявшие с ним рядом — Пруден, или Вирхилин, или Большой Раввин, или Антолиано — подталкивали его локтем и говорили: «Ну, что скажешь, Крысолов?» И он повторял: «Вот ловко-то».

На святую Петронилу и святую Анджелу из Меричи Одиннадцатая Заповедь позвала к себе дядюшку Крысолова.

— Ну как, подумал, Крысолов? — спросила она.

— Нини мой, — угрюмо сказал Крысолов.

— Послушай, — заговорила Одиннадцатая Заповедь, — я вовсе не хочу отнять у тебя Нини, я хочу сделать из него человека. У доньи Ресу одно желание — чтобы мальчик вышел в люди. Тогда со временем его будут величать «дон», и он будет зарабатывать много денег, и купит себе автомобиль, и сможет катать тебя по деревне. Разве тебе не хотелось бы разъезжать по деревне в машине?