Читаем без скачивания Крысы - Мигель Делибес

Нини прошел метров двадцать вниз по течению, и, когда поравнялся с зарослями камыша, оттуда вдруг вылетел орел-куропаточник. Это было странно — орлы в камышах обычно не ночуют, и действительно Нини вскоре нашел в кусте ежевики кое-как слаженное гнездо из прутьев, покрытых шкуркой зайчонка. Два птенца — один покрупней, другой поменьше — опасливо уставились на мальчика круглыми глазками, угрожающе поднимая крючковатые клювики. Мальчик улыбнулся, сломал камышину и стал забавляться: дразня орлят да покалывая, довел их прямо до бешенства. Вверху, в небесной синеве, описывала над его головой большие круги мать-орлица.

О своей находке Нини умолчал, но каждый день после полудня спускался к речке наблюдать, как растут птенцы да как хлопочет возле них мать, то и дело подлетавшая к гнезду, неся в хищных когтях своих то ящерицу, то крысу, то куропатку. При каждом таком прилете орлица сперва садилась на верхушку куста, подозрительно и величаво озиралась и лишь потом раздирала добычу на куски, чтобы накормить детенышей. Спрятавшись в камышах, мальчик следил за ее движениями, смотрел, с какой чудовищной жадностью орлята пожирают принесенного им зверька и как горделиво и удовлетворенно глядит на них мать, готовясь снова взмыть в небо. Орлята постепенно оперялись, подрастали, но вот однажды Нини заметил, что меньшой исчез из гнезда, а больший привязан к стволу ежевичного куста проволокой. Мальчик поспешил разрезать проволоку и сразу подумал о Матиасе Селемине, Браконьере, но долго думать не пришлось — с трехсотметровой высоты на него камнем упала орлица; Фа и Лой принялись отчаянно лаять, задрав головы и непрерывно пятясь. Орлица опустилась, едва задев гнездо, схватила когтями освобожденного птенца и, поднявшись в воздух, полетела к лесу.

Два дня спустя, на Торжество святого Павла, подул северный ветер, похолодало. В сумерки было очень свежо, кузнечики и перепела прекратили вечерние свои концерты. На другой день, на святого Медарда, ветер стих, и к вечеру небо очистилось, воздух над деревней стал ясным и прозрачным. Когда стемнело, показалась луна — белая, далекая, она медленно поднималась над холмами. Крысолов и Нини пошли в кабачок; там, во дворе, Чуко, пес Дурьвино, сердито лаял на луну, и пронзительный его лай отдавался звонким эхом. Дурьвино даже расстроился.

— Что это нынче приключилось с моим псом?

Не сговариваясь, в кабачок мало-помалу собрались все мужчины деревни. Входили порознь, по одному, в черных, нахлобученных на уши беретах и, прежде чем усесться на скамью, опасливо и угрюмо озирались. Лишь изредка слышался стук стакана об стол или сердитое словцо. Кабачок наполнялся дымом, и, когда в дверях появился Пруден, к нему с напряженным ожиданием обернулось двадцать загорелых лиц. Пруден нерешительно остановился на пороге, он был бледен.

— Звезды очень уж яркие, — сказал он. — Не будет ли черного заморозка?

Ответом было молчание и ожесточенный, упорный лай Чуко во дворе. Усаживаясь, Пруден обвел всех взглядом, внезапно за его спиной выругался Росалино, Уполномоченный. Пруден обернулся, и Росалино сказал:

— Будь я богом, я бы сделал погоду по твоему вкусу, только бы тебя не слышать.

После мрачного голоса Росалино тишина стала еще более глубокой и напряженной. Беспокойно заерзав, Хосе Луис, Альгвасил, сказал:

— Эй, Дурьвино, не можешь ли ты унять пса?

Кабатчик вышел, со двора послышался глухой удар и жалобный вой убегающей собаки. Когда Дурьвино вернулся, напряжение в кабачке как будто еще усилилось. Гвадалупе, Старшой, хмуро сказал:

— Где это видано, чтобы на святого Медарда был заморозок?

Теперь двадцать пар глаз уставились на Гвадалупе, и он, чтобы скрыть смущение, выпил стакан залпом. Дурьвино подошел с бутылкой и снова наполнил стакан, хотя его не просили. С бутылкой в руке, набравшись духу, чтобы взглянуть в лицо неизбежному, Дурьвино сказал:

— Нет, такого не бывало. Вот уже двадцать лет, как был заморозок на святую Оливу. Помните? Хлеба давно уже вышли в трубку, заколосились — в несколько часов все пошло к черту.

Тут все оживились, будто чары с них сняли.

— В тот год по всему нашему району мы и десяти фанег не собрали, — сказал Антолиано.

Хустито, Алькальд, сидевший в углу, выкрикнул:

— Такое бывает один раз. Больше нам не придется этого видеть.

За соседним столиком Антолиано, размахивая своими ручищами, объяснял Вирхилио, мужу сеньоры Кло, какое было бедствие.

— Поля стояли, как выжженные, понимаешь? Точно огонь прошел по ним. Ну точно. Все обуглилось.

Кабатчик наполнял стаканы, и языки постепенно развязывались. Бурной своей словоохотливостью люди будто надеялись предотвратить беду. Вдруг за шумом голосов снова послышался надсадный вой Чуко во дворе.

Нини сказал:

— Собака воет, как по покойнику.

Никто ему не ответил, и от завываний Чуко, все более пронзительных, людей за столами прямо передергивало. Дурьвино вышел во двор. Его проклятье и жалобный визг собаки прозвучали одновременно со стуком двери. Это вошел Браконьер. Отдуваясь, словно после долгого пути, Матиас Селемин сказал:

— Хороша погодка. Земля затвердела, как в январе. В огородах и травинки не осталось неповрежденной. За что такое наказание?

Во всех углах раздался гул негромких ругательств. Их заглушил дрожащий от волнения голос Прудена.

— На… я на мать свою! — взвизгнул он. — Разве это жизнь? Работай одиннадцать месяцев, как собака, и вот, в одну ночь… — он обернулся к Нини, лихорадочный его взгляд со страстным ожиданием остановился на мальчике.

— Нини, малыш, — сказал он, — неужто ничем нельзя помочь?

— Все зависит от… — начал мальчик.

— От чего, от чего, говори!

— От ветра, — ответил мальчик.

Молчание было напряженным. Теперь взгляды мужчин сосредоточились на Нини — так грачи в октябре слетаются на поле в одно место.

— От ветра? — переспросил Пруден.

— Если на рассвете опять подует с севера, ветер собьет иней, и колосья останутся целы. С огородом дело хуже, — сказал Нини.

Пруден встал и прошелся между столами. Походка у него была как у пьяного, и теперь он смеялся дурацким смехом.

— Слыхали? — говорил он, — Есть надежда. Почему бы ветру не подуть? Разве не диво, что на святого Медарда мороз, а все же вот он, мороз. Почему же ветру не подуть?

Внезапно он перестал смеяться и огляделся вокруг, ожидая, что кто-нибудь его поддержит, но, обведя взглядом всех по очереди, увидел в глубине зрачков только пелену недоверия да угрюмую покорность. Тогда он снова сел и спрятал лицо в ладонях. За его спиною Антолиано тихо говорил Крысолову: «Крыс нет, урожай пропадает. Можно спросить, какой дьявол держит нас в этой проклятой деревне?» Малый Раввин, заикаясь, выговорил: «Зе… земля. Земля для человека все равно, что жена». С другого конца закричал Росалнно: «Вот именно, и с первым, кто попадется, над тобой надсмеется!» Мамес, Немой, сидевший рядом с Браконьером, гримасничал, строил странные рожи, как всегда, когда приходил в возбуждение. Вдруг Матиас Селемин рявкнул: «Молчи, Немой, дерьмо ты этакое, не действуй на нервы!» Тогда Фрутос, Присяжный, сказал: «А почему бы Вирхилио не спеть?» И, словно это было сигналом, за всеми столами дружным хором закричали: «Давай, Вирхилин, повесели народ!» Агапито, Почтальон, начал стучать ладонями по столу, отбивая такт, Хустито, который уже часа два все наливал да наливал себе из кувшина, перекричал всех: «Давай, Вирхилин, будь что будет!» И Вирхилио, тихонько откашлявшись, завел «Фонарщика», и Агапито и Большой Раввин хлопали в ладоши, и вскоре к ним присоединились Фрутос, Гвадалупе, Антолиано и Хосе Луис. Через несколько минут весь кабачок ходуном ходил, ритмичные хлопки поддерживали нестройный хор, с каким-то отчаянием выпевавший старинные скорбные мелодии. Комната была полна дыму, Дурьвино, кабатчик, ходил меж столов и без устали наполнял стаканы и кувшины. Снаружи луна тихо описывала обычную свою параболу над холмами и крышами домов, а на огороды и поля все гуще ложился иней.

Время перестало существовать, и, когда в кабачок вбежала Сабина, Пруденова жена, мужчины угрюмо и ошалело переглянулись, будто недоумевая, почему они, собственно, собрались здесь. Пруден протер себе глаза, взгляд его скрестился с пустым взглядом Сабины, и тогда женщина закричала:

— Хотела бы я знать, что случилось, с чего это вы подняли такую кутерьму в пять часов утра? Ничего лучше не могли придумать, орете, как мальчишки, а иней между тем губит ваш урожай! — Она прошла вперед два шага и стала перед Пруденом: — Забыл ты, что ли, Асискло, тот заморозок на святую Оливу? Забыл? Так знай, в эту ночь заморозок еще сильнее. Колосья сплошь в инее, клонятся, будто от свинца.

Сразу воцарилось скорбное молчание. Кабачок стал похож на прихожую в доме умирающего, где никто не решается посмотреть правде в глаза, проверить, свершила ли смерть свое дело. Внизу, в хлевах Богача, стонуще промычала корова, и тут, будто услышав долгожданный сигнал, Дурьвино подбежал к окну и рывком открыл ставни. Мутный, студеный, леденящий свет просочился сквозь запотевшие стекла. Но никто не двигался с места. Лишь когда безмолвие нарушил хриплым своим «кукареку» белый петух Антолиано, встал Росалино и сказал: «Пойдемте». Сабина держала Прудена за локоть и говорила: «Мы будем нищими, Асискло! Ты это понимаешь?» Вдали, между холмами, меркли последние звезды, и безжалостный молочно-белый свет заливал долину. Колеи на дороге были будто каменные, земля трещала под каблуками, как ореховая скорлупа. Еле слышно стрекотали кузнечики, и с вершины Приюта Дональсио настойчиво кликал перепел-самец. Потупив головы, мужчины шли по дороге, Пруден держал руку на затылке Нини и при каждом шаге говорил: «Подует северный ветер, Нини? Думаешь, может подуть?» Но Нини не отвечал. Он смотрел на ограду и крест маленького кладбища на бугре, и ему думалось, что эти люди, удрученно бредущие по широким полям, ждут пришествия чуда. Колосья качались, гнулись к земле, ости их были покрыты инеем, кое-где они уже чернели. Пруден сказал с отчаянием, словно на него вдруг обрушилась вся тяжесть этой ночи: «Теперь уже ничто не поможет».