Читаем без скачивания Крысы - Мигель Делибес

17

На Драгоценную Кровь Господа Нашего над холмами поднялось беспощадное, огненное солнце и сожгло сальвию и лаванду на склонах. Всего за одни сутки столбик в термометре подскочил до тридцати пяти градусов, и долина погрузилась в расслабляющую, душную дремоту. Под жгучими лучами земля на холмах трескалась, а расположенная в ложбине деревня была окутана ореолом удушливой пыли. С шелестом осыпались спелые колосья, а копны собранного ячменя, рассеянные по жнивью, оседали, ссыхаясь, как бывает к осени. От зноя всякая жизнь замирала, и могильную тишину полуденных часов лишь изредка нарушало жалобное чириканье воробьев среди высокой осоки. С закатом солнца от холмов веяло ласковой прохладой, деревенские жители пользовались этой передышкой, чтобы, собравшись в кучки у дверей домов, потолковать на досуге. С полей подымался запах сухой соломы, слышались зловещие выкрики ночных птиц, мошкара ритмично ударялась о стекла ламп или неутомимо летала вокруг них, описывая большие и малые орбиты. С холма Мерино доносилось посвистыванье выпей, разбуженные ими комары тучами вылетали из зарослей у речушки, и повсюду раздавался их назойливый писк. Летний сезон шел к концу, и люди, встречаясь на пыльных улицах, улыбались друг другу, и улыбки эти казались новыми морщинами на их лицах, опаленных солнцем и ветрами Месеты.

Но на святого Михаила Архангела холмы уже с утра были окутаны стелющейся дымкой, которая с каждым часом густела. Заметив это, Пруден пошел по бревенчатому мостику, с трудом поднялся по склону и, ступив на тимьянную площадку, громко окликнул Нини.

— Нини, малыш, — сказал он, когда Нини, потягиваясь, показался во входном отверстии землянки, — эта мгла мне не нравится. Не к граду ли?

Лой обнюхивал пятки гостя, а Фа, свернувшаяся клубком у ног мальчика, спокойно позволяла его грязной босой ноге гладить ей спину против шерсти. Нини оглядел горизонт и слегка затуманенные холмы, наконец глаза его остановились на ястребе, летевшем над Сиськой Торресильориго. Ни слова не говоря, он пошел вниз, к речке. Пруден и собаки следовали за ним с такой же доверчивой покорностью, с какой идут за врачом родственники тяжелобольного. Только очутившись у речки, Пруден дал волю языку и стал жаловаться — пшеница вот созрела и осыпается, града не выдержит. Мальчик, как бы не слыша его слов, послюнил средний палец и внимательно проследил, с какой стороны обсохнет раньше. Потом вошел в заросли осоки и шпажника и тщательно осмотрел их высокие стебли. По ним неутомимо ползали вверх и вниз крылатые муравьи — доберутся до верхушки стебля и спускаются обратно. Теперь Пруден смотрел на Нини молча и выжидающе и, когда мальчик вышел из зарослей, обратил к нему вопросительный взгляд.

— Лежит туман, и ветер дует с юга, — неторопливо сказал мальчик. — Крылатые муравьи танцуют. Если до полудня ветер не переменится, то завтра может выпасть град. Надо бы тебе предупредить народ.

Но на слова Прудена никто не обратил внимания. Росалино сказал:

— До святого Ауспеция я не приступлю.

— Нини говорит… — начал Пруден.

— Хоть бы сама Пресвятая Мария говорила, — оборвал его Уполномоченный.

Однако четверть часа спустя, когда Фрутос на Площади объявил, что Прудену требуются помощники на уборку, у многих мороз пробежал по коже. Один лишь Росалино, чтобы отогнать сверлившую сердце тревогу, заметил:

— Поспешишь — людей насмешишь, Пруден.

После полудня над холмом Мерино замаячило белое облачко, а за ним пошли облака погуще и потемней. Все в деревне не сводили глаз с холма, а как стало смеркаться, Хустито, Алькальд, приказал Фрутосу подготовить ракеты против туч. К этой поре небо заволокло полностью, а Пруден с Сабиной, Мамертито, Малым Раввином и Криспуло — старшим сыном Антолиано — уже заканчивал складывать в стога пшеницу на своем участке. После захода солнца подул теплый ветер, по неубранным полосам пшеницы заходили волны, на дорогах поднялись тучи пыли. Небо быстро темнело. Нини мигом проглотил приготовленную Крысоловом похлебку и присел на корточках у входа в землянку. Ночь наступила сразу, воздух становился душным, все тяжелей было дышать. Однако пока не было ни дождя, ни грома, и первая молния даже испугала мальчика. Фа резко вскинула голову и зарычала, а когда прогремел первый раскат грома, пустилась бегом с холма вниз. Запах серы смешался с сухим ароматом соломы и зрелых колосьев. Дядюшка Крысолов высунул голову из землянки, поглядел наверх, в темноту, и сказал:

— Добрая гроза идет.

На хребте у Лоя шерсть встала дыбом, а когда в небо взвилась первая ракета, нацеленная в пухлое, черное брюхо тучи, он отчаянно залаял, сам не зная на кого. Ракета взорвалась со звуком, похожим на писк ребенка среди шумного спора взрослых. Затем небо озарил ослепительно яркий свет, от которого гряда холмов сверкнула, как серебро. За вспышкой тотчас раздался гром — молнии и удары грома сливались в единую сверкающую и грохочущую цепь. Нини сказал:

— Это будет почище, чем на святого Зенона, помните?

С Площади запустили вторую ракету, за нею еще одну и еще, без пауз, без прицела, наугад. Как будто охотник стрелял по стаду слонов камушками из рогатки. Вот еще одна молния залила долину бледным светом, и за раскатом грома раздался вой ураганного ветра, несшегося по холмам и полям, подымая густые столбы пыли, которые тянулись к небу и вращались по спирали с немыслимой быстротой. Когда ветер стих, застучали первые капли — тяжелые, крупные, как виноградины, они разбивались на пересохшей земле и, дробясь на мельчайшие частицы, тотчас испарялись бесследно. За спиной Нини Крысолов сказал:

— Лучше уж так.

— Что лучше?

— Дождь.

— Дождь?

— На сухую было бы хуже.

Мальчик отрицательно покачал головой, упорно глядя вниз, на дома деревни.

— Все равно, — серьезно сказал он. — Пшеница уже так поспела, что это все равно.

Со всех сторон небо прорезали молнии, скрещиваясь в каком-то фантастическом поединке. Оглушительным раскатам грома на северо-востоке и огненным зигзагам молний на юго-востоке вторил дробный перестук града, который отскакивал от упругой почвы холма, как палочки от барабанной шкуры. Градины были с голубиное яйцо, но ветер легко гнал их по земле, и они собирались в кучки там, где их задерживали какой-нибудь кустик или расщелина.

— Две тучи сошлись, — сказал мальчик.

— Две, — повторил Крысолов.

— Как в пятьдесят третьем на святого Зенона, помните?

— Точно.

Мало-помалу жара спадала, и с исхлестанных полей подымался бодрящий запах влажной земли. Временами град переставал, и тогда, при вспышках молний, Нини видел на Площади темные фигурки людей, которые суетились тревожно и безмолвно, как марионетки. Там был уже не один Фрутос, но также Хустито, и Хосе Луис, и Вирхилио, и Антолиано, и Матиас, и Большой Раввин, и все мужчины деревни, они наперебой запускали в воздух ракеты в отчаянной попытке отвратить бедствие. Но ракеты, взлетев, вспыхивали жалкими искорками, неяркими и бессильными, глухо лопаясь под нависшим, гнетущим небом. В жутком сверкании молний вся долина приобрела фантастический облик — церковная колокольня, скирд, Приют Дональсио, Сиська Торресильориго, тополи на берегу казались в этом странном освещении призрачными образами бессвязного кошмара. Временами град сыпался сплошной белой стеной. Нини говорил:

— Это еще хуже, чем в пятьдесят третьем.

Крысолов, во мраке стоя неподвижно за его спиной, подтверждал:

— Хуже.

Небеса обрушили на долину всю свою ярость — в течение пяти часов продолжались слепящие вспышки молний, глухие раскаты грома, упорный стук града по земле. В четыре утра все внезапно прекратилось, тучи собрались на севере, над Сиськой Торресильориго, и свет высокой влажной луны вдруг посеребрил их растрепанные края. Насколько хватал глаз, вся земля была покрыта снегом и градом; быстро таявшие градины шелестели, как раки в корзине. За Сиськой Торресильориго небо еще прорезали огненные змеи, но раскаты грома доходили уже не скоро и звучали плавно, округло, без резких ударов.

Как только рассвело, Нини спустился в деревню. Тропинка была мокрая, скользкая, и мальчик пошел в обход — идти по тимьяну было удобней. Поля внизу казались мертвыми. Огороды и три прибрежных тополя смиренно открывали жалкую свою наготу, и от крика галок на колокольне глубокая тишина становилась еще ощутимей. Колосья на полях, сбитые яростными порывами урагана в беспорядочные пучки, покорно лежали в грязи. Местами среди обезглавленных стеблей поблескивали лужи. На тропинках и вдоль межей валялись трупики перепелов и ласточек, недвижные, окоченевшие на рассыпанных зернах пшеницы и ячменя. От лежащей под паром земли Богача подымались мглистые струйки, как бывает на полях в солнечные зимние дни после морозной ночи. Тяжкий болотный дух, смешанный с запахом мокрой соломы, окутывал окрестность. Две сороки, которым всеобщее бедствие придало храбрости, резвились на старом станке для ковки лошадей, сушились на солнышке.