испытывали страха перед приближающимися силами правопорядка.
Моя вторая догадка оказалась верной — через несколько минут из переулка показался отряд, двигавшихся не в ногу, людей, абсолютно гражданского вида, изображавших из себя лихих вояк. Два десятка городских милиционеров были, в основном, люди молодые, либо в студенческих пальто или в гимназических тужурках. В качестве принадлежности к карающим отрядам государства, у всех на правой руке была завязана, стандартного вида, белая повязка, с надписью «Городская милиция. Центральная часть».
Выйдя на пустырь, раскинувшийся перед трактиром, колонна милиционеров начала растягиваться в некую цепь, что, осторожно обходя улицы и лошадиный навоз, стали брать трактир в полукольцо. Из переулка, откуда прибыл отряд милиции, высунулось несколько любопытных голов, количество которых с каждой минутой увеличивалось. Телевизоров у населения совсем не было, императорские театры были дороговаты, люди радовались и такому развлечению.
— Граждане бывшие заключенные! — гордо расправив плечи из плотной группы милиционеров в центре пустыря, выдвинулся господин Прежбымовский, и, красиво вскинув к губам луженный раструб, красивым голосом начал вещать: — Предлагаю вам выйти из трактира с поднятыми руками и без оружия. Обещаю, что революционная власть поможет всем оступившимся найти свой путь в жизни.
Когда он начал свое выступление по второму кругу, раздался звон стекол многочисленных открываемых окошек, а затем зазвучали выстрелы. Через несколько секунд все было кончено. На грязном пустыре осталось лежать пять тел, причем двое были тяжело ранены. Один, в студенческой короткой куртке, молча полз в сторону проулка, оставляя за собой темный след. Второй, совсем молодой парнишка, извивался в луже, куда он упал, оглашая окрестности громким криком, который обрывался только на мгновение, пока пацан набирал новую порцию воздуха.
Из трактира раздавались радостные крики и незамысловатые шутки, а у стоящего напротив трактира дома какой-то смелый до безумия фотограф, устанавливал треногу своей фотографической камеры.
Глава восьмая
12 марта 1917 года
«Принципиально мы никогда не отказывались и не можем отказываться от террора. Это — одно из военных действий, которое может быть вполне пригодно и даже необходимо в известный момент сражения при известном состоянии войска и при известных условиях»
В. И. Ленин «С чего начать»
Я встал на крыше сарая во весь рост и махнул рукой, потом отдал команду лежащему рядом со мной на крыше бойцу из бывших полицейских, после чего продолжил наблюдать за развитием событий. Пару минут ничего нового не происходило. Раненные громко стонали, мертвые лежали спокойно. Из-за углов близлежащих домов и заборов выглядывали головы любопытствующих местных жителей и испуганных милиционеров-белоповязочников, впервые понявших, что революция — это не только весело, но, зачастую, очень больно и страшно. Потом со стороны публики раздались воодушевленные крики, а на сцену появились новые супергерои — из переулка, где расположился мой обоз из трех подвод выползло чудо-юдо. На станке, установленном на четырехколесную тележку, на вертлюге, был водружен пулемет «Максим», с трех сторон которого были закреплены огромные листы десятимиллиметровой стали, полностью закрывавшие и пулеметный расчет и двух здоровых бойцов, что перекатывали мой штурмовой щит весом в триста пятьдесят килограмм. Свинцовая винтовочная пуля мой щит не пробивала никак. Якобы, где-то, с шестнадцатого года в России начали тысячами клепать бронебойные пули, изобретенные очередным поручиком-энтузиастом, но я пока таких не встречал. За стальными листами я лично ездил в Колпино, на Ижорский завод, поменяв два десятка изъятых на улице револьверов на восемь квадратных сажен броневого листа у местной рабочей дружины. В отличии от заводоуправления, где необходимо было заказывать проект, согласовывать сроки производства, получать разрешение на использование стратегического военного материала и еще миллион формальностей, веселые пролетарии, у которых затряслись руки от вожделения владения разномастными револьверами, сделали мне все в течении трех часов, найдя нужную броню на складе, раскроив литы и пробив необходимые отверстия по сделанному мной, тут же, на коленке, чертежу.
Пулемет наводился «в ту степь», так как не был предназначен для снайперской стрельбы, а лишь для шквального огня в упор, на подавления, поэтому щит не имел никаких смотровых щелей, а лишь небольшой перископ на верхней кромке щита, что мне сваяли в обществе «Оптического и механического производства» за несколько банок тушенки, из отходов основного производства. Справа от ствола пулемета, прямо на щите, была намалевана краской отвратительная рожа с черными усами и надписью «милиция» над ней.
Боевая бронированная колесница неторопливо двинулась к ближайшему раненному, что полз в сторону домов, закрыла его от бандитов, молча наблюдавших за нашими передвижениями из трактира и неторопливо покатила обратно в проулок, волоча гимназиста, зацепив его багром за ворот шинели, под защитой брони — в переулке, у подвод, под охраной милиционеров, находились молодой лекарь, нервно курящий одну за другой папиросы, и пожилой фельдшер, которых я сегодня утром выдернул из больницы, заткнув возмещенные крики медицинской общественности тут же выписанными повестками зловещего вида и содержания.
Второго раненного, что лежал в луже, бандиты отдавать не хотели. Когда бронеповозка выкатилась из проулка во второй раз, из окон трактира раздалось несколько выстрелов, одна пуля даже попала в луже, рядом с головой стонущего паренька. Со стороны оцепления раздалось несколько винтовочных выстрелов — засевшие за срубами и сугробами фронтовики пытались подавить бандитствующих стрелков. А потом в дело вступил пулемет, что прошелся длинной очередью по окнам верхнего, а потом и нижнего этажа. Стрелок, стоящий за щитом, по сыплющемуся вниз стеклу и разлетающемуся в щепки наличникам, корректировал огонь своего «максима», после чего в трактире наступила тишина.
— Граждане бандиты! Ввиду высокой общественной опасности вашей банды имею указание живыми вас не брать. — я встал на крыше сарая в полный рост, держа перед собой, в сомкнутых кулаках «маузер» и «браунинг»: — Поэтому…
Меня прервали — из конюшни высунулся седлавший коней мужик, одетый распахнутую на груди солдатскую шинель. Его белесые глаза побежали по крыше справа налево, когда мы встретились с ним взглядом, я начал на спусковые крючки. Два выстрела ударили почти синхронно, мужик ойкнул и стал заваливаться назад, рука с зажатым «наганом», начав подниматься, на пол пути остановилась, после чего безвольно повисла вдоль падающего навзничь тела.
— В живых оставим только тех, кто выйдет из трактира в течении трех минут, без оружия и с поднятыми руками! — я махнул рукой, и пулеметчик дополнил мою речь короткой очередью по окну мансарды, очевидно зацепив кого-то, так как из трактира раздались крики и чей-то стон. Скрипнула дверь, и из коридорчика черного хода, выходившего во двор, выглянула чья- то физиономия. Я
