Самый старший из моих братьев взял столько малышей, сколько смог, вывел их из дома через заднюю дверь и перелез с ними через стену. Я сидела на полу возле подстилки Ми Чжа. Ей было так больно, что она, похоже, не замечала окружающей суеты. И все же я не хотела ее бросать, что бы ни случилось. Боковые ставни были подняты, так что я видела, как солдаты разговаривают с отцом. Наш дом записали на него, но не отец был главой семьи. Утешать плачущих малышей он умел лучше матери, но к опасности и стычкам не привык. Как ни странно, обращались японцы с ним вежливо — во всяком случае, для оккупантов.
— Я так понимаю, ваше поле было попорчено и кое-что… забрали, — сказал лейтенант. — Я не смогу вернуть вам уже съеденное.
Говоря все это, лейтенант осматривал двор: кучу теваков у стены дома, камень, сидя на котором отец любил выкурить трубку, стопку перевернутых мисок, из которых мы ели обед, — японец словно прикидывал, сколько людей тут живет. Внимательнее всего он оглядел мать, пытаясь ее оценить.
— Прошу прощения за проступки женщин моего дома, — сказал отец на ломаном японском. — Мы всегда рады помочь…
— Мы не злодеи, — перебил его лейтенант. — К смутьянам нам приходится относиться сурово, но мы тоже мужья и отцы.
Лейтенант говорил сочувственно, однако это не значило, что ему можно доверять. Отец прикусил ноготь. Меня злил его напуганный вид.
Лейтенант дал знак одному из солдат, и тот бросил на землю мешок.
— Вот вам компенсация, — сказал японец. — В будущем постарайтесь следовать нашему примеру: держите женщин дома.
Исполнить подобное требование было невозможно, но отец с готовностью выразил согласие.
С того дня матушка перестала ходить на занятия и собрания. Она уверяла, что руководство кооперативом отнимает слишком много времени, чтобы вдобавок участвовать в демонстрациях, но на самом деле она просто хотела нас защитить. Меня преследовали страх и унижение. Нам казалось, что сейчас самое тяжелое время в нашей жизни: оккупация, сопротивление и репрессии. А стремление Ми Чжа защитить мою мать окончательно укрепило нашу дружбу. С того дня я знала, что могу доверить ей собственную жизнь. И матушка думала так же. Только у бабушки сердце так и не смягчилось, но она была уже старая и неохотно меняла мнение. Так или иначе, к тому времени, когда нам с Ми Чжа исполнилось пятнадцать — а Ю Ри потеряла себя, — мы с подругой были близки, как две палочки для еды.
ПУЗЫРЬКИ ЖИЗНИ
Ноябрь 1938 года
Наша жизнь после несчастья с Ю Ри никак не изменилась. Даже До Сэн вернулась в бульток. За один лунный месяц мы ныряли в течение двух периодов по шесть дней — когда месяц нарастал и когда убавлялся. Прошло еще семь месяцев, и я стала плавать гораздо лучше. Теперь я могла нырять вертикально вниз, пусть и не очень глубоко, а если сделать серию коротких толчков, то выходило вполне приличное расстояние. Я стала понимать, насколько тщательно мать обучала нас с Ми Чжа. Когда мне исполнилось десять, матушка отдала мне свои старые подводные очки — они у нас были одни на двоих с Ми Чжа. В двенадцать лет мать научила нас собирать подводные растения, не повреждая корни, — чтобы зелень потом снова выросла — точно так же, как на обычных полях. Теперь с каждым днем я все лучше замечала на дне моря будущую добычу. Я легко различала бурые водоросли, вакаме и морскую траву, да и замечать опасных подводных тварей, будь то ядовитая морская змея или медуза, от укуса которой тело немеет, я тоже научилась гораздо лучше.
— Не просто рисуй в голове карту морского дна, — наставляла меня мать солнечным осенним утром по пути в бульток, — но еще и запоминай свое положение в пространстве. Нужно все время понимать, где ты находишься относительно лодки, берега, своего тевака, Ми Чжа, меня и других хэнё. Учись разбираться в приливах, течениях и больших волнах, в том, как луна влияет на море и на твое тело. Важно осознавать, где ты находишься в тот момент, когда легкие начинают требовать вдоха.
Я стала привыкать к холоду и меньше дрожала, постепенно приняв этот неизбежный аспект жизни хэнё. Я гордилась своими достижениями, но вот морское ушко мне пока ни разу не удалось даже заметить, не то что добыть — а в улове Ми Чжа их было уже пять.
Мы подходили к тому месту на олле, где обычно встречались с моей подругой, и мать замолчала. Мы никогда заранее не знали, будет ли она на месте. Если дядя или тетка вдруг нашли ей занятие, оно считалось важнее всех прочих дел, и мать не могла вмешиваться. Если Ми Чжа болела, если родичи ее избили или заставили таскать воду из источника в двух километрах от дома просто потому, что считали себя вправе мучить сироту, заранее мы ничего не знали.
Наконец мы свернули за угол олле и увидели Ми Чжа.
— Доброе утро! — поздоровалась она.
Я почувствовала, что матушка расслабилась.
— Доброе утро, — отозвалась я и улыбнулась, подходя к подруге.
— Давайте радоваться ближайшим шести дням, — заметила мать, — потому что вода пока вполне терпимая. Скоро придет зима…
Ми Чжа покосилась на меня. Каждому, кто знал мою мать, было очевидно, насколько она изменилась после несчастного случая с Ю Ри. Именно поэтому остальные ныряльщицы почти не дразнили ее тем, что я пока не принесла ни одного морского ушка. Иногда кто-нибудь все же подкалывал ее: «Что ты за мать, если не можешь…» или «Главе кооператива стоило бы научить свою дочь…». Но насмешки обычно обрывались на полуслове: болтунью пихала в бок другая ныряльщица или тему разговора поспешно меняли на мужей, приливы или ожидаемый шторм. Все берегли матушку — пока очередная хэнё в минуту бурного веселья не ляпнет неосторожную фразу, — поскольку теперь ей тяжело давалась ответственность за кооператив. Тут таилась опасность: известно, что может случиться с хэнё, которые слишком много думают о травмах или гибели коллег. Призраки, чувство вины или горя способны сбить ныряльщицу с толку и заставить ее совершить ошибку. Мы все знали женщину с дальнего края Хадо, которая стала пить вино из забродившего риса после гибели своей подруги и как-то раз настолько потеряла ориентацию в пространстве, что волна швырнула ее на острую скалу. Бедняжке сильно распороло мышцы ноги, и больше она не могла нырять. А еще у одной соседки сын умер от
