ней. И тут я увидела, что ее
бичхан застрял под морским ушком. Ей нужен был нож, чтобы перерезать кожаный ремешок, которым
бичхан крепился к руке. Главное правило подводной работы — никогда не паниковать, но я была в ужасе. Я вытащила из-за пояса нож, изо всех сил сосредоточившись на том, чтобы все сделать правильно. Мне было страшно выронить нож, как мать, очевидно, выронила свой. Меня уже тянуло вдохнуть, но матушка пробыла под водой намного дольше — ей наверняка было мучительно больно. Я подтянулась к ней поближе и попыталась просунуть лезвие под кожаную петлю у нее на руке, но в воде петля затянулась туже — именно на это она и была рассчитана. Сердце у меня отчаянно колотилось. Мне нужен был воздух, но матери он был еще нужнее. Всплывать за помощью было некогда. Если я поднимусь, то к моменту следующего погружения…
Теперь мы обе были в отчаянии. Мать схватила мой нож и попыталась разрезать ремешок, но в спешке сильно проткнула руку. От крови вода помутнела, и стало еще сложнее видеть место разреза. Мать отчаянно забила ногами, пытаясь вырваться из хватки морского ушка, зажавшего ее бичхан. Я тянула ее за руку, стараясь помочь. Долго мне было не продержаться…
Вдруг матушка перестала биться. Она спокойно положила нож на камень и освободившейся рукой взяла меня за запястье, чтобы привлечь мое внимание. Зрачки у нее были расширены — от темноты и от ужаса. Несколько секунд она внимательно смотрела мне в глаза, будто вбирая меня всю взглядом, запоминая мой облик. Потом она выдохнула. Ее жизнь пузырьками забулькала между нами. Прошла еще секунда. Мать так и держала меня за запястье, а другую руку я положила ей на щеку. Вся ее любовь воплотилась в одном взгляде, я ответила ей таким же взглядом, а потом мать вдохнула воду. Тело ее забилось. Мне очень нужен был воздух, но я оставила матушку только после того, как она затихла и ее тело, все еще прикрепленное к камню, стало спокойно покачиваться в воде.
* * *
Тело матери без всяких проблем достали и привезли на берег, так что ей не суждено было стать голодным призраком. Только этим я и могла утешить бабушку, отца, братьев и сестру, когда рассказала им, что матушке не суждено больше сделать ни вдоха, что тело ее уже никогда не будет теплым. Они стали расспрашивать о подробностях, и я рассказала о последних минутах матери. Мы все плакали, но отец меня не винил. А если и винил, это не шло ни в какое сравнение с тем, как попрекала себя я сама. Мысль о том, что я стала причиной смерти матери, разъедала меня, как щелочь. Меня переполняли боль и чувство вины.
Следующим утром Ми Чжа пришла к нам домой. Под глазами у нее были темные круги, лицо осунулось — ее целые сутки мучило желудочное расстройство. Я рассказала ей о несчастье, давясь судорожными рыданиями.
— Может быть, я спугнула морское ушко, когда всплывала к поверхности. Я так радовалась, так гордилась собой, но, может, слишком взбаламутила воду, и морское ушко зажало материн бичхан…
— Не трави себе душу — ты ведь даже не знаешь, как все произошло, — заметила подруга.
Даже если она была права, я не знала, как избавиться от чувства вины.
— Надо было просто подать матери ее нож! Тогда она сама перерезала бы ремешок. И хуже того, — продолжила я, плача, — я не сумела правильно работать лезвием!
— Ты же начинающая, никто не ждет, что ты всегда будешь справляться безупречно. Для того-то мы и учимся.
— Но я должна была ее спасти…
Ми Чжа сама потеряла родителей, так что она понимала мою боль как никто другой. Подруга не отходила от меня. Она держала меня за руку, когда отец объявил официальное начало семейного траура: он поднялся на крышу, держа в руках последнюю тунику, которую надевала мать, помахал ею над головой и три раза провозгласил против ветра: «Моя жена Ким Сун Силь из района Гул Дон деревни Хадо умерла в возрасте тридцати восьми лет. Она вернулась туда, откуда пришла».
Ми Чжа осталась у нас, рано утром встала и помогла мне натаскать воды и собрать топливо для очага. Вместе мы обмыли тело матери, положили ей в руки и на грудь зерна гречихи, чтобы было чем накормить собак-духов, которых она встретит на пути в загробный мир, а потом обернули ее тело тканью. Все это величайшая честь для дочери и величайшее горе. Ми Чжа одела моих младших братьев и сестру в траурные белые одежды, помогла мне приготовить суп из морских ежей и другие положенные для похорон блюда.
Подруга шла рядом со мной в траурной процессии через Хадо. Она держала на руках моего четвертого брата, укачивая его, чтобы он не плакал. Я несла мемориальную табличку и старалась не оглядываться через плечо, чтобы мать не вернулась в этот мир. Женщины нашего бультока шли за нами, помогая расчистить для покойницы путь к могиле. За ними двенадцать мужчин несли гроб матери. Вдоль олле выстроилось множество людей: все хотели проводить матушку в загробный мир.
Дальше гроб принесли обратно к нам в дом. Друзья и соседи положили на алтарь подношения: пирожки из клейкого риса, чаши с зерном и рисовым вином. Главное место на алтаре занимала свадебная фотография родителей. В молодости мать была красивой, пока солнце, ветер, соленая вода, тревоги и обязательства не избороздили ее лицо морщинами и не окрасили в цвет седельной кожи. Но я думала только о том, как матушка выглядит сейчас, навсегда посинев от холода моря и льда смерти.
Ми Чжа сидела со мной на полу перед алтарем, касаясь правым коленом моего левого колена, пока наши соседи высказывали соболезнования и выражали свое почтение. Когда гроб снова подняли, Ми Чжа отправилась со мной на поле, которое, как сказал отцу геомант,[9] будет подходящим местом для погребения. Оно было окружено каменными стенами, так что мать не потревожит ветер или пасущийся скот. Ми Чжа стояла рядом со мной, пока копали могилу. Мы вместе смотрели, как раздают еду — сначала старикам, потом мужчинам и мальчикам. После шли женщины, от старых к молодым. Ми Чжа, Ю Ри и мне остались лишь крохи. Некоторые девочки, включая мою сестренку, не получили вообще ничего, и кое-кто из хэнё закричал громким морским голосом, что это несправедливо. Но смерть и сама несправедлива. Мать опустили в землю в положении
