— Мне рассказывали, что во время путешествия на «Дискавери» у вас из-за тюленей возник конфликт с вашим вторым помощником и штурманом экспедиции Альбертом Эрмитеджем. Он даже заявил журналистам, что «Скотт чувствует сентиментальное отвращение к забою тюленей в количествах, необходимых нам на зиму».
— Я действительно чувствую сентиментальное отвращение к бессмысленному истреблению этих беззащитных животных, — отрубил Скотт. — Однако с лейтенантом Эрмитеджем у нас возникали конфликты и по более серьезным поводам.
По пути им встретились еще две трещины, вокруг которых тоже безмятежно возлежали небольшие стада этих морских ленивцев, однако полярники уже не отвлекались на их созерцание, да к тому же досадовали на потерю времени, потраченного на обход каждого из провалов.
Когда на возвышенности Хат-Пойнта им наконец открылась «аварийная хижина», капитан почувствовал, как в груди его шевельнулось чувство, похожее на встречу с родным домом. Да, эта хижина оставалась частью его жизни, его памяти, его судьбы. Сидя на импровизированном крылечке у входа в это строение, Скотт мог бы часами вспоминать те дни, когда команда «Дискавери» возводила его, готовясь к зимовке; рассказывать о тех вечерах, которые были проведены у печного огня этой обители.
Именно эту хижину, те ситуации, которые были связаны с ней, капитан и описывал в своей книге «Путешествие на „Дискавери“». Упоминал и построенный рядом с ней небольшой сарайчик, почти конуру, который тем не менее напыщенно именовался «лабораторией», ибо использовался полярниками для магнитных наблюдений.
Впрочем, «хижиной» её можно было называть лишь условно, потому что на самом деле это был настоящий дом, с двумя окнами и дверью, выходящими на океан, и двумя полузакрытыми галерейными пристройками, которые использовались в виде складов. И стоял этот дом на возвышенности, на которой летом не оставалось ни снега, ни льда и которая под лучами яркого солнца представала в образе эдакого полярного пляжа.
Скотту вспомнился циничный рассказ Шеклтона о том, как небрежно сам он и его люди отнеслись к сохранности «хижины Скотта», в которой нашли ночной приют, и в душе его вспыхнуло что-то среднее между гневом и досадой. Еще больше это чувство зародилось в нем, когда, приблизившись к хижине, увидел, что покосившаяся дверь сорвана ветром, оконница открыта, а вся середина хижины завалена слежавшимся, заледенелым снегом.
— Как же можно так по-варварски относиться к жилью?! — решительно возмутился Скотт, когда вслед за Мирзом ему удалось влезть в дом через окно, чтобы осмотреть остававшиеся там ящики. — Как нужно не уважать и себя, и тех, кто эту хижину возводил, не говоря уже о тех, кому понадобилось бы искать в ней приюта так же, как искал его Шеклтон?!
— Этому нет ни объяснения, ни оправдания, — лаконично поддержал его Мирз.
Чтобы освободить из-под ледового панциря ящики и очистить саму хижину, у них уже не было ни сил, ни времени. Мирз извлек из «магнитной хижинки» несколько листов асбеста, и они устроили себе у дома небольшой закуток, в котором сварили какао и разогрели консервы. Палатки у них не было, и, чтобы не терять времени, они улеглись в своем закутке под открытым небом, полагаясь только на спальные мешки.
Прежде чем предаться сну, Скотт написал в своем походном дневнике слова, которые должны были не только пристыдить в глазах потомков самого Шеклтона, но и стать уроком для многих других путешественников: «Обнаружить нашу старую хижину в таком запущенном состоянии было очень неприятно. Мне так хотелось найти наши старые строения почти неповрежденными.
Это очень грустно, когда тебя вынуждают проводить ночь под открытым небом, зная при этом, что уничтожено все, что было создано для удобства. Я лег в очень угнетенном состоянии. Казалось бы, первое проявление человеческой культуры должно заключаться в том, чтобы, посещая такие места, люди оставляли все в расчете на помощь будущим путешественникам и на их приятное впечатление. И сознание того, что наши прямые предшественники забыли об этой простой обязанности, страшно угнетало меня».
Проснувшись утром, Скотт дал себе слово, что придет сюда, к «аварийной хижине», как впредь и решил ее именовать, с большой группой, чтобы очистить ее, подремонтировать и привести в состояние, пригодное для жилья. Возможно даже, что на какое-то время двое-трое полярников поселятся в ней, чтобы окончательно обжить и привести в надлежащий вид.
* * *
Позавтракав и накормив собак, полярники оставили нарты у хижины, а сами, став на лыжи, пошли осматривать окрестности. Впрочем, значительные участки прибрежной равнины были такими же оголенными, как и склоны ближайших гор, поэтому время от времени им приходилось нести лыжи на себе. Однако это не мешало Скотту узнавать знакомые места и мечтательно вспоминать былые дни, осматривая залив Конская Подкова, небольшой мыс Прам или прибрежную ледовую гряду, видневшуюся вдали, на восточной оконечности мыса Эрмитедж. Того самого, на который недавно они порывались, но так и не смогли высадиться с борта «Терра Новы», чтобы создать там свою базу.
Настоящим чудом показалось капитану то, что на одном из склонов они обнаружили термометрные «трубки Феррара», которые торчали из снега так, словно их только недавно вставили туда. И наконец почти с полчаса они провели у могилы полярника Джона Винса, подправляя на ней гурий[20]и устанавливая повалившийся под натиском ветров бамбуковый флагшток.
— Как погиб человек, чью могилу мы сейчас?…
— Это не могила, Сесил, — прервал его Скотт. — Как у всякого истинного матроса, у него нет могилы. Этот крест воздвигнут в память о нем. Правда, смерть какая-то роковая получилась: ураганным ветром матроса Винса снесло со скалы в море. Антарктида словно бы отомстила ему, моряку, за предательство.
— Считаете, что этот континент и в самом деле хранит в себе какие-то странности, тайны?
— Причем гибель Винса — не самая сокровенная. Это скорее случайность.
— Какую же из тайн следует считать наиболее сокровенной, сэр?
Скотт вдруг обратил внимание, что краска на кресте Винса оказалась на удивление свежей, словно кто-то совсем недавно наложил ее[21]. Другое дело, что надпись на дощечке следовало подправить, сделать выразительнее. Эта условная «могила» тоже была одной из тех «меток бытия», которые следовало ценить и которые каждой экспедиции нужно было поддерживать в надлежащем виде.
— Так какую же из тайн вы готовы выделить особо, господин капитан?
— Мы поговорим об этом в базовом лагере в присутствии доктора Уилсона, который был участником моей экспедиции на «Дискавери».
