class="empty-line"/>
Осенью работницам выдали хлебные карточки, и каждое утро, немало натерпевшись у дверей лавки, мы получали по этим карточкам хлеб. Правда, мы тут же съедали его, к обеду не оставалось ни крошки.
Как-то вечером тетя привела человека по прозвищу «Медведь», и тот деловито, без лишних слов, разобрал сарай, в котором дозревали раньше ворованные груши. Потом пришли сыновья хлебореза Хамзы, положили на плечи стропила и перекладины и, насвистывая, унесли их домой. За это Хамза несколько дней подряд присылал нам по буханке хлеба. Потом хлеба опять не стало, и через несколько дней, вернувшись из школы, я увидел Медведя на крыше пристройки. Столбом поднималась пыль, сухая земля сыпалась между стропилами в большую комнату, где обычно спал летом Мукуш. Мне стало не по себе, но у тети было такое лицо, будто все это не имеет к ней ни малейшего отношения: мурлыча под нос песенку, она преспокойно ставила самовар.
Рухнули стропила, одна за другой с грохотом полетели балки, а тетя стояла возле закипающего самовара и оживленно переговаривалась о чем-то с тетей Набат, покуривавшей на крыше своего дома…
К зиме от большого, заботливо ухоженного Мукушева дома уцелела одна комната, та, в которой стояла печь, однако это никак не отразилось на тетином настроении. Мы сидели в нашей единственной комнате, читали книги, оставшиеся от Азерова отца, или по очереди рассказывали сказки. Снова и снова тетя Медина рассказывала о школе — это был ее любимый рассказ, — и, слушая тетю, я каждый раз неизменно вспоминал песню, которую она запела, проводив Мукуша на фронт, видел девушек в белых платьях и обсаженные розами тропинки, по которым тетя Медина девочкой бегала в школу…
Потом в нашу комнату, полную света, тепла и сказок, входила тетя Бильгеис и, робко глядя на сына, удобно устроившегося возле лампы, терпеливо ждала, пока он поднимется… Они уходили, и сказки, только что мотыльками порхавшие вокруг огня, улетали из комнаты… Я смотрел вслед тете Бильгеис, думая о том, как она идет сейчас с Азером по холодной, скользкой дороге, рукой прикрывая от ветра светильник, и видел уже не красавиц в белых нарядах, а ребятишек в жиденьких пальтишках и худых башмаках; голодные, продрогшие, пойдут они завтра по этой дороге в школу…
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
1
Малика, последнего сына дяди Имамали, забрали в армию не то весной, не то ранней осенью, точно не помню, но, во всяком случае, не зимой и не летом, потому что все вокруг было зелено. А через несколько дней дядя Имамали один поднялся на гору и громко забил в барабан — утром он получил вторую похоронную. Старик метался по склону, бил в барабан и звал погибших сыновей:
«Алиш!.. Велиш!.. Алиш!.. Велиш!»
С этого дня дядя Имамали помешался, так, во всяком случае, говорили люди.
Тетя продала отцовские ульи, потом куда-то отнесла паласы… Это было или весной, или осенью. В последний год войны эти два времени года спутались у меня в голове. Последнее письмо от отца тоже пришло не то весной, не то осенью — хорошо не помню.
Но зато я точно могу сказать, что солдаты, размещенные у нас в деревне для того, чтобы, как выражался директор школы, «предотвратить возможные неожиданности с востока», появились у нас осенью, последней военной осенью. Я запомнил, что трава, на которой они часами валялись, отдыхая после учений, была желтой; и еще, что солдаты, поселившиеся в нашем пустом доме, не трогали «имамовых» груш, хотя они были спелые-пре-спелые, я сам снял их и отнес на станцию…
Большую часть солдат разместили в клубе, остальных дядя Абуталиб в сопровождении милиционера развел по домам. Не обошлось без скандалов, некоторые даже ходили жаловаться в район, но большинство моих односельчан встретили солдат радушно. Тетя Медина, не раздумывая, с легким сердцем отдала дяде Абуталибу ключи от дома. Что касается тети Набат, она сразу высмотрела себе солдата-узбека — «Ну, прямо как мой Якуб» — и, не отрывая глаз от дымящейся в его руке папиросы, чуть не силой затащила к себе во двор.
Тетя Набат обрадовалась солдатам потому, что у них было в достатке табаку, дедушка Аслан — потому, что целый день мог теперь прохаживаться перед клубом, держа под мышкой сверток русских газет, и разговаривать с солдатами и офицерами по-русски, ребятишки — потому, что стало веселее. С приходом солдат в деревне сам собой образовался базарчик: перед клубом под большой чинарой продавали теперь подсолнухи, яйца, сушеные фрукты… После уроков ребятишки доверху набивали карманы орехами и мчались к клубу: «Арех камунада!.. Apex камунада!..»
В школьном дворе, на улице, в садах — повсюду возникали потасовки: мы никак не могли поделить между собой военных. Высокого румяного офицера, у которого больше всех было звездочек на погонах, разумеется, взял себе Азер, он мог выбирать — у него была железная палка. Именно благодаря могуществу этой палки другого обладателя звездочек — молодого голубоглазого офицера — Азер выделил мне, впрочем, для этого были и некоторые законные основания — офицер, так же как и тот, что «принадлежал» Азеру, поселился в доме моего отца. Офицера у меня скоро отняли. Конечно, я сам был больше всего в этом повинен, вернее, не я, а моя робость — я даже не познакомился со своим офицером, хотя для этого нужно было лишь зайти в свой собственный дом и поздороваться. В конце концов мне пришлось ограничиться узбеком, поселившимся у тети Набат.
Позднее, уходя, солдаты оставили в деревне немало ценных вещей: совсем еще годные сапоги, теплые портянки, в одном доме забыли даже погон. Я обнаружил после ухода солдат седло и банку черного гуталина. Правда, гуталин я выбросил за ненадобностью, а о седле сразу же забыл, и его кто-то украл, зато вот большой черный казан, установленный на том самом месте, где отец когда-то стелил палас, я никогда, наверное, не забуду.
Привел меня туда Азер; за несколько дней он так подружился с высоким румяным офицером, на погонах у которого было больше всего звездочек, что ходил к нему запросто, как к себе домой. Азер слыл у нас знатоком русского языка, он даже выдирал русско-азербайджанские словарики из всех учебников и постоянно таскал их в карманах. Мобилизовав все свои познания, Азер кое-как растолковал офицеру, что дом, где они сейчас живут, принадлежит мне, я — его хозяин. Азеров офицер не стал меня ни о чем расспрашивать, задал только один
