Ласло был смертельно ранен. Он лежал на спине, не мог уже двигаться, и Ференц вытащил нож, чтобы закончить дело. Ференц заметил, что тот хочет ему что-то сказать. Перед смертью люди не лгут и пытаются оставить в мире самое ценное, что им удалось вынести из жизни. Людям невыносимо уносить с собой в загробное царство ту истину, которую им удалось познать за годы или десятилетия своей жизни.
Ференц выслушал Ласло. Тот уже не мог нормально говорить, но из его предсмертного шепота Ференц понял, что речь идет о счастье. О том, что все мы — это части одного целого, о том, что его Элизабет не согрешила, а лишь выполнила часть своего предназначения в этом мире. Умирающий говорил о том, что ему не страшно умирать, что он познал с Элизабет такое счастье, которое оправдало всю его короткую жизнь. И он просил Ференца не отказываться от этого счастья, а если случится так, что этим счастьем придется поделиться с кем-то другим, чтобы знал, что Элизабет не изменяет ему, не предает его, а лишь спасает души тех, кого обычно считают любовниками и совратителями. «Счастьем не делятся. Счастье, когда его испытывает один — это одно счастье, а когда двое — это два счастья, а не две половины от целого…», — такими были последние слова Ласло.
Ференц поверил этим последним словам умирающего. Его так потрясла счастливая улыбка и умиротворение в глазах Ласло, из которого уходила жизнь, что он просто не мог им не поверить. Но Ференцу понадобилось время для того, чтобы в полной мере осознать значение этих слов, чтобы принять их. Когда это произошло, Ференц принял и меня, принял всецело, не имея ни малейшего сомнения, ни малейшей тени в своей душе.
Такие тени, когда они живут в душах супругов, пусть — легкие, легче тумана, который развеивает утреннее солнце, способны вырасти, превратиться в чудовищ, которые страшнее того дракона, которым я иногда чувствую себя. Эти чудовища убивают браки, убивают любовь и счастье, ради которого люди и приходят на эту грешную землю.
*****
Когда я разрешилась от бремени, мне не показали рожденного мной ребенка. Не знаю, кто это был, я чувствовала, что дала ему или ей жизнь, но эта жизнь больше не связана с моей.
Только когда пришло время рожать, я вполне поняла смысл происходящего для меня и для осуществления моей мечты. Когда боль, которой сопровождалось появление на свет моего ребенка, захватила мое существо, я ощутила, как все вокруг исчезло, растворилось. Боли не было, не было причитаний повитухи, не было духоты, треска свечей у изголовья кровати. Я снова увидела то невероятное место, куда перенесла меня душистая трава старухи в лесу. Я поняла, что это — именно то место, я ощутила себя в том же теле, которое принадлежало мне в прошлом моем видении.
Теперь все было иначе. Я увидела вокруг себя невероятной красоты стены. Мне не доводилось бывать в царских дворцах, но я думаю, что это должно быть очень похоже на один из таких дворцов. То ли дело стены комнат в замках — грубые, кривые. Даже если эти стены расписывают фресками, эти картинки, все равно, не скрывают их убогой простоты. Я подняла голову — надо мной сияло настоящее солнце, на которое невозможно было смотреть.
Я уже не считала, что источники этого сияния — свечи. Свечи, даже если ими уставить целую залу, на такое не способны. У одной из стен я заметила стол, на котором лежали бумаги и еще очень много вещей, которым я не могу дать название. Я решила пойти к тому столу и посмотреть их. Я подумала, что они, возможно, приблизят меня к пониманию происходящего.
Я сделала первый шаг, и, к своему великому изумлению, споткнулась и упала. Пол, на котором я стояла, был покрыт чем-то вроде толстой мягкой шкуры. Это напоминало шкуру, но я никогда таких не видела. Я не видела таких ярких цветов. Я подумала, что здесь, наверное, покрывают полы дорогими тканями, и, искусно выделывая их, получают то прекрасное подобие шкуры, на котором я и лежала. Я не ушиблась, но меня занимал вопрос о том, что заставило меня упасть. «Может быть, я не могу здесь ходить», — подумала я. Я ощупала пол и не нашла ничего, что могло бы помешать мне идти. Я посмотрела на свои ноги, и поняла, что дело — в них. На моих ногах была надета невероятная обувь.
Там, где у обычной обуви находится каблук, я увидела длинный шпиль. Это выглядело странным, но когда я встала и снова попыталась подойти к столу, оказалось, что эти невероятные каблуки удивительным образом заставляют меня держаться так прямо и так уверенно, как я никогда себя не держала и не чувствовала. На пути к столу я заметила, что часть стены поблескивает. Присмотревшись, я поняла, что вижу огромное зеркало удивительной чистоты. Я посмотрела на себя в это зеркало и на минуту залюбовалась тем, что вижу. «И эти высокие каблуки — как же это красиво», — подумала я.
На столе я нашла бумаги, на которых я то и дело встречала свое имя. Там стояли два портрета. Они были выполнены столь искусно, что поначалу я приняла их за чудесным образом объявившиеся здесь окна, из которых на меня смотрят живые люди. На одном из этих портретов я, после некоторого замешательства, узнала себя. Себя — ту, которую видела в зеркале. А когда я вгляделась во второй портрет — мое сердце едва не остановилось. Я увидела там того самого прекрасного незнакомца, который знал ту, в чье тело переносился мой дух. Того незнакомца, который подал мне руку, когда я выходила из диковинного экипажа.
Один его вид заставил меня пожалеть о том, что все происходящее — это лишь мираж, лишь сон, в котором я помню себя. «Как же он прекрасен», — подумала я. Я смотрела на его портрет и мне казалось, что он вот-вот улыбнется мне. Рядом с нашими портретами лежал сложенный лист бумаги, который походил на те листы, к которым я привыкла, когда учителя наставляли меня в искусстве грамоты. Я развернула этот лист, поднесла к глазам. Прежде чем я смогла разглядеть буквы на нем, меня потряс тонкий аромат, который лист распространил в воздухе. Я вспомнила волну того же аромата, который исходил от руки, которая помогла мне выйти из экипажа. Я поняла, что это письмо от моего возлюбленного. Не знаю, как я смогла понять те строчки, которые прихотливо вились по бумаге, но пробежав их глазами, я совершенно отчетливо почувствовала, что он ждет меня. Он приглашает меня на свидание.
Моя душа рвалась к нему, я уже не помнила себя, в муках рожающую дитя незаконной любви. Я хотела встретиться с ним, во что бы то ни стало встретиться, еще раз увидеть его, еще раз ощутить то восхитительное чувство, которое снова зарождалось во мне. В его присутствии это чувство заполнит меня, как горная лавина заполняет русло реки. «А если… он поцелует меня?» — от этой мысли у меня закружилась голова. Я с новой силой почувствовала, как хочу попасть сюда, как хочу жить здесь, с этим прекрасным человеком, в этом удивительном мире.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
