Читаем без скачивания ЧАПАЕВ — ЧАПАЕВ - Виктор Тихомиров

— Ну почему? Почему так… погано все? — причитал как будто блатную песню скулил. И грязь под дождем стекала с него нечистой струей назад в канаву.

В это время Федька Сапожок стремглав несся вдоль заборов подальше от места действия, давая себе на бегу страшную клятву никогда не связываться с уголовными, не играть в карты и, коли будет случай, поступить, пожалуй, на работу или учиться в ФЗУ на слесаря.

27

Обозрев содержание подпольного клада и, убедившись, что воспоминания молодости ее не обманули, старуха опустилась на скрипучий табурет, для составления дальнейшего плана действий.

Однако прошлое продолжало волнами накатывать на взволнованный ум, не отпускало.

Всю нелегкую историю своей биографии Матрена прошагала в ногу с другими гражданами, вкушая одних с ними плодов революционных и трудовых побед. Как и у большинства людей, все самое главное случилось у нее в молодости, в революцию и гражданскую войну. Это и была ее настоящая основная жизнь, о которой еще пойдет речь, и которую она вспоминала не особенно часто, но взволнованно, остальную же — формально, как часть совокупной биографии.

После Гражданской, в другие войны и короткие перемирия, пришлось ей и работать на стройках, и воевать, и опять работать где придется или куда пошлют.

На войне с немцами, в качестве шофера она не раз под бомбами подвозила патроны со снарядами и прочее снаряжение к самой передовой. Готовилась пересесть на танк, но оказалась, наоборот, в госпитале. Там же ее и оставили надолго в медицинских сестрах, и она вдоволь насмотрелась на искалеченный и обожженный народ и весьма преуспела в исцелении многих почти безнадежных ранений.

На весь этот жуткий военный период Матрена будто отключила все органы чувств, чтоб не осязать внешнего мира, но продолжать монотонно работать. Возможно, индийские йоги поступают аналогичным образом, чтоб сносить любые муки. Вдова не ощущала невзгод и времени этого не чувствовала, будто его не было. Даже удивительные и судьбоносные события вполне могли пройти мимо ее сознания незамеченными.

Некоторое время ей пришлось служить прикомандированной с «большой земли» в партизанском отряде легендарного командира Медведева в качестве фельдшерицы. Там в нее смертельно влюбился пленный немец, которого ей дали в помощь: перетаскивать раненных и прочую исполнять тяжелую работу.

Сперва-то его хотели расстрелять, но решили повременить, поскольку работы в лагере невпроворот, и, кроме госпитальных дел, надо было еще валить лес для гати через болото, а мужики все на заданиях. Немец и валил под конвоем Федьки — блатного целую неделю. А когда его поставили к стенке, рванул на груди рубаху, а там во всю грудь Ленин и Сталин нос к носу — татуировка. А на обоих плечах Маркс и Энгельс. Партизаны конечно опустили винтовки и стали советоваться, как быть? Не палить же по вождям пролетариата, могут и статью пришить после снятия оккупации.

— Вертайся задом, гадюка! — крикнули ему тогда.

Пленный повернулся и совсем рубаху содрал, а посередине спины полное изображение собственной персоной Матрены Спиридоновой с автоматом на груди.

Вся расстрельная команда так и села в снег.

— Стреляй! Валяй! — крикнул немец по-русски. — Я, я! Я люблю русскую женщину и ваш язык Пушкина!

Немца, конечно, расстреливать передумали, не звери же, в самом деле. Решили использовать на каторжных работах и толмачом. Прозвали его Ганс.

Ночью, после расстрела, Ганс растолкал спящего во хмелю Федьку-блатного.

— Ты меня спас Федор, пей, — прошептал он, протягивая ему вторую бутыль шнапса из припрятанных, — за художество, как я и сулил тебе.

— Давай, не жалко, — забрал магарыч блатной мастер, но пить с немцем не захотел пока.

Немец влюбился в Матрену с такой необоримой силой, что на первом же построении сделал два шага вперед из строя и официально объявил партизанам, что «фатерлянд» свой предает, переходит на сторону Красной армии и готов сражаться с гитлеровцами до последней капли крови во имя любви к русской Матрене или пусть его сразу опять расстреляют.

Видя, что это не произвело на ясноглазую женщину нужного эффекта, а у бойцов вызвало лишь насмешки, Ганс публично отказался от католической веры и, попросил Матрену отвести его в ближайшую церковь, чтоб принять Православие.

Женщина просьбу выполнила, и Гансу стали доверять в отряде больше, даже есть сажали с собой и курить.

Несколько раз проявив себя бесстрашно в боях, и получив за храбрость благодарность лично от командира, в виде банки тушонки, немец решился-таки сделать Матрене формальное предложение.

Предложение было развернутым. Ганс не только звал девушку замуж, но предлагал после Победы ехать на жительство в освобожденную Германию, основать там русскую деревню и сразу начинать рожать во множестве детей. Дети и все вокруг должны будут строить социализм будущего, в отдельно взятой местности и говорить исключительно по-русски. Видя их успехи, к ним потянутся другие немцы, которые тоже станут православными и перейдут на язык Пушкина. Дети подрастут, и образуется постепенно новая русскоязычная Германия, как часть старой. Называться же будет ГДР (Германская Демократическая республика).

Тут, как на грех, с «кинопередвижки» партизанам прокрутили «Чапаева», и Матрена, указав на экран, с которого летел на зрителей Василий Иванович в заломленной папахе, так ответила Гансу:

— Таким стать все равно не сможешь, а другого мне не надо.

Ганс и тут проявил свирепое упрямство, отрастил в две недели немецкие усы пышнее чапаевских, как на рекламе пива, верховую езду освоил, и в боях вел себя так, будто смерти искал. Ну и нашел. Подорвался на самодельной мине, когда закапывал ее в снегу под рельс перед немецким эшелоном. Та возьми и взорвись ни с того, ни с сего. А может и навредил кто. Кое-кто еще из партизан, на Матренины глаза заглядывался, и удали бывшего фашиста завидовал. Бывают такие русские, что хуже оккупантов.

Долго после вспоминали в отряде этого влюбленного немца добрым словом, даже и после того, как Матрену откомандировали обратно на «большую землю».

Не однажды, хотели ее и наградить, и в звании поднять, но где-то что-то разбомбили, документы сгорели и перепутались, спасибо, сама уцелела.

Много лет потом Матрена жила одинаковой, изо дня в день, рутинной жизнью гражданки, и не чувствовала к себе никакого начальственного внимания. Работала она на простых работах, ежедневно со смирением дожидаясь конца краю этих работ, затем шла отдыхать. Но будто откладывала все время что-то важное на потом.

С мужчинами она более никогда не связывалась, решила, что будет лучше уважать себя, стоять неприкосновенно и твердо, как скала. Тем более лучшего, чем ее Василий уже не могло быть, такого же — не предвиделось, а на худшего, она по — прежнему, не согласилась бы ни за что.

Матрена и не подозревала, какой мобилизации всех сил и бдительности потребует оборона от мужчин, да и своих порывов в их сторону. Постоянное психическое напряжение не прошло даром.

Со временем она приобрела необычайно твердую поступь и прочное, поджарое сложение жилистого тела. Суровость же плоти привела к тому, что скопленная от этого энергия, к пожилому возрасту стала у Матрены бить глазами, а в темноте исходить зримым лучом. Лучом она могла видеть насквозь и созерцать, к примеру, устройство внутренних органов у людей, мало того, отводить чужое зрение в сторону.

Смотрит, к примеру, человек прямо, а видит то, что сбоку и наоборот. К тому же луч этот, нагревался, в зависимости от Матрениной воли, настроения и пищевого рациона. К примеру, если ей удавалось поесть редьки с капустой, то луч напоминал солнечный, а если чайной колбасы и репы, то — лунный.

Слава и почет всю жизнь обегали женщину стороной, даже свойства ее фантастического зрения отрицались наукой.

Как-то один прыткий доцент уверовал было в ее феномен, занялся им, и таскал женщину по разным научным кафедрам. Однако, ученые мужи, находясь на склоне своих лет и уже не чувствуя прежнего интереса к натуре, отворачивались от проделываемых Матреной чудес, не сочиняли о ней популярных статей и саму ее отрицали. А один академик-вредитель, которому она чуть было не прожгла в голове дыру, разобиделся, где-то выступил с трибуны, и женщину заодно с доцентом, затюкали заметками о шарлатанстве, подметными письмами, а начальство недвусмысленно пригрозило застенком.

Тогда доцент застеснялся, занялся поскорее чем-то имеющим оборонное значение и бросил Матрену, которая ни с чем вернулась на насиженное и застеленное «Правдой» место — ящичную тару у дома.

Теперь, став свидетельницей такого подозрительного происшествия, как покушение на персонажа кино, старуха воспрянула духом, от осознания возможной общественной значимости своего гражданского поста. Вместе с надеждой еще пригодиться обществу, вернулись мечты об устройстве вдовьей судьбы в лучшую сторону, а заодно о недоданных наградах и, быть может, в виде сосем уж расплывчатой мечты, ручном автомобиле на электрическом ходу, который она надеялась использовать для поездок в лес, за грибами и ягодами. Все это могло быть сопряжено с опасностью и необходимостью оперативных действий.