что это невозможно, ночи стали еще ужаснее, с тех пор как сосед Шайн практически каждый день недели приводит новую женщину.
С каждой ночью свидания в соседней комнате становятся все свирепее, как будто Шайн замеряет уровень шума, производимого его женщинами, чтобы установить своего рода стандарт. Ты бьешься, чтобы ухватить сон, а когда засыпаешь, практически тут же опять просыпаешься. Пытаешься читать или укрываешься одеялом с головой. Наконец, поскольку отдых так же не дается тебе, как и все остальное, вылезаешь из кровати и смотришь во двор, понимая, что у тебя нет мужества ни на что, чего тебе бы хотелось: ни на отъезд из страны, ни на ловлю хозяйкиных сыновей.
* * *
Однажды вечером, через несколько недель после приезда Кристины, ты слышишь, как дверь Шайна открывается раньше обычного. Кто-то проходит мимо твоей комнаты к выходу. Радуясь, что сможешь отдохнуть, ты откладываешь расползающиеся журналы и забираешься в кровать.
– Ты позвонишь мне? – вкрадчиво спрашивает женщина соседа из коридора.
– Позвоню, – уверяет Шайн.
– А если не позвонишь? Я дозвонюсь до тебя сюда? По телефону, который ты мне дал? – продолжает голос с жалостливой тоской.
– Ты боишься, что я тебя забуду? – усмехается Шайн.
– Не забывай. Я уверена, ты не сможешь забыть, после сегодняшней ночи, – подхихикнув, говорит женщина.
– Не волнуйся. – Голос Шайна темный, тягучий, как патока. – Ты не из тех, кого мужчины хотят забыть.
Ты туго завязываешь повязку на глаза и закапываешься головой под подушку.
Входная дверь захлопывается. Ноги Шайна топают обратно в комнату, потом в его ванную. Через несколько секунд шумит его душ, то и дело плюясь, поскольку городской совет не обеспечивает регулярный напор.
Ты наконец засыпаешь, и тут опускается и скрежещет ручка двери.
– Тамбудзай! Тамбудзай! – шепчет сосед.
Ты перестаешь дышать и молчишь, радуясь, что дверь заперта.
– Тамбудзай! Не волнуйся, давай просто поболтаем.
Голос Шайна просачивается в щель между дверью и косяком.
Во рту у тебя пересыхает, он наполняется песком, сердце колотится о ребра, ты не шевелишься.
– Сука, – выдыхает Шайн в безмолвие.
Ты молчишь.
– Тебя не станет – никто и не заметит, – заключает он и топает обратно к себе.
Тишина возвращается, как будто кто-то ударил кулаком. Спустя некоторое время его шаги опять раздаются в коридоре. Он выходит из дома и через несколько часов возвращается с сиплой партнершей.
Потом наступает тишина, и вдруг, оттаскивая от опушки сна, тебя пугает осторожный вопрос.
Тук-тук-тук. По твоему окну стучат ноготки.
– Ты меня слышишь? – спрашивает приглушенный голос.
В лунном свете блестят выпученные глаза.
– Ты которая? – шепчет женщина, окружающая эти глаза.
Вся в пятнах, призрачная за розовыми занавесками, поникшая фигура распластывается на окне.
– Там есть ключ? Я хочу открыть дверь. Ты должна меня впустить, – говорит она.
Понимая, что ей может быть видно в щель, ты отдергиваешь занавески, обнажив расщепленное лицо: одна половина – серебро, другая – эбен.
– Ты ведь меня знаешь, правда? – спрашивает женщина.
Ты широко открываешь глаза.
– Я была здесь на прошлой неделе, – торопится она. – У Шайна, неужели не помнишь?
Она опять стучит, настойчивее. Ты открываешь окно.
Женщина немного расслабляется.
– Они все такие? – спрашивает она, мотнув головой на оконную решетку.
Ты наконец киваешь и добавляешь:
– Кроме туалета. Но оно крошечное.
– Тогда открой мне, – просит она.
– Попробуй там, – машешь ты в сторону окон Берты и Мако и, когда она открывает рот, чтобы дальше тебя уговаривать, выдумываешь: – Я потеряла ключ!
– Псс, – втягивает посетительница воздух сквозь зубы.
Она крадется вдоль стены, топча настурции, которые усердно поливала Кристина. Скоро опять раздается стук.
Минуты идут, а ты лежишь под одеялом, размышляя, что лучше: чтобы женщины твоего соседа были у него в кровати или у тебя за окном. Когда хихиканье в комнате Шайна затихает, ты зажмуриваешь глаза, понимая, что имеешь дело и с тем и с другим. Через пару минут густой тишины из комнаты соседа доносится невнятное бормотание, за которым следует краткий выплеск шепота. Еще через несколько минут глухой стук говорит тебе, что кто-то неловко пытается открыть маленькое окно ванной.
В коридоре скрипят двери, остальные соседки выбегают в коридор.
– Чи-и? Что происходит? – Голос Мако просачивается под дверь.
– Всё эти! Вот достали! Сами же и напросились, – шипит Берта.
– Может, она ушла? – робко спрашивает Мако.
– Ага! Уйти оттуда, куда сама притащилась? – язвит Берта. – Иве, Мако, какая женщина так поступит? Если у тебя есть хоть какой-то разум, скажи мне, куда он подевался?
– Она тебя разбудила? – шепчет Мако, умиротворяя Берту сочувствием. – Она стучалась и ко мне в окно.
– А чего бы иначе я вышла? – огрызается крупная женщина. – Я сказала, девушка, перестань стучать, как будто окно твое. И разве тебе неизвестно, что это и не окно твоего мужа, спросила я. Ты только посмотри на нее, думает, что сахар покупают не в магазине на собственные деньги, а на идиотские члены Шайна.
– Они за ним бегают, – соглашается Мако тонким дрожащим голоском.
Берта с отвращением фыркает, как всегда, когда смакует чужие несчастья.
– Ха, спорю, его мать проводит жизнь в слезах, потому что ходит за полдесятком, если не за десятком детишек. Если бы я была матерью Шайна, я бы его удержала. Спустила бы, как дерьмо, и все бы кончилось.
– Тсс, – предупреждает Макомбореро. – Что, если он тебя услышит?
– Тогда и посмотрим! – гогочет Берта.
Пока соседки беседуют, в палисаднике поднимаются беспорядочные крики.
Ты медленно вылезаешь из кровати, нашаривая ногами парусиновые туфли. Не желая
