Читаем без скачивания Молот Люцифера - Нивен Ларри

Он врубил двигатель вездехода. Алис передала ему, что он может покинуть долину, но от шоссе лучше держаться подальше. Придется добираться до Твердыни по покрытой грязью проселочной дороге. Гарви выжал сцепление и осторожно повел машину вперед. В свете фар дорога казалась гладкой, следов колес других машин видно не было. Слева круто уходящий вниз склон, и Гарви знал, что вездеход глубоко погрузился в слой грязи. И не заметишь, как скатишься в пропасть. Это пугало — погибнуть после того, как битва закончилась. Но все же: это лишь плохая дорога, он немало перевидал их на своем веку. Она — не затаивший злобу враг.

Радостное возбуждение охватило Гарви. Он старался подавить искушение, погнать вездеход на полную скорость. Никогда еще с такой полнотой не ощущалось это — он остался в живых. Машина обогнула гору, переехала холм, за которым начиналась прямая дорога, ведущая к поместью сенатора Джеллисона. И Гарви дал себе полную волю, не взирая на колеи и рытвины, погнал машину на опасной скорости. Вездеход подпрыгивал, будто разделял радость, охватившую его и Марию.

Гарви мчался, будто удирал от кого-то. Он четко сознавал это, и знал, что если он позволит думать об этом и думать о том, что ему пришлось видеть, то никогда уже не сможет радоваться, что если он не справится с собой, то в будущем его ждет одно — бесконечная тоска. Там, в долине, где произошла битва, остались люди, сотни людей, всех возрастов, мужчины, женщины, девушки, юноши. Они ползли, легкие их сожжены газом, они ползли, оставляя за собой полосы крови, и эти полосы были хорошо видны в бинокль, ползли, пока милосердная тьма не легла над долиной. Они, пережившие конец света, умирали, умерли.

— Гарви, они уже не были людьми. Перестань о них думать.

— Ты — тоже?

— Да. Немножко. Но мы то живы! Мы победили!

Вездеход, оказавшийся на вершине бугра, прыгнул, на короткое мгновение все четыре колеса зависли в воздухе. Мчаться на такой скорости — глупость, но тут Гарви ничего не мог поделать.

— Мы выиграли нашу последнюю битву, — закричал он. — Больше не будет войн!

Его снова охватил приступ эйфории: этот мир вполне подходящее место, чтобы в нем жить. Смерть попрана смертью, Гарви Рэнделл жив, а враг разбит.

— «Приветствуй, с победой вернувшихся героев». Мелодия, насколько я могу припомнить, именно такая. Глупое слово. Герой. Черт побери, ты герой… героиня? В гораздо большей степени, чем я. Если б не ты, я бы удрал, сломя голову. Но из-за тебя не удрал. Тут все дело в… сексе? Мужчина не может удирать, когда на него смотрит женщина. Чего это я разболтался? Почему ты молчишь?

— Молчу потому, что ты не даешь мне слова сказать! — закричала, смеясь, Мария. — Ты не удрал, и я не удрала, и теперь все будет хорошо… — Она засмеялась снова, но на этот раз ее смех звучал как-то чуточку странно. — А теперь, мой друг, пора нам получить традиционную, полагающуюся нам награду. Сразу же, как приедем, отправляйся к Маурин. Ты заслужил ее.

— Стыдно сказать, но я думал об этом. Однако, разумеется Джордж вернется и…

— Джорджа предоставь мне, — с важностью сказала Мария. — В конце концов мне тоже полагается награда. Так что Джорджа предоставь мне.

— Мне кажется, что я ему несколько завидую.

— Тогда плохо.

Охватившее их настроение длилось до тех пор, пока они не подъехали к каменному дому сенатора. Они вошли в дом. Дом был заполнен людьми. Эл Харди скалился в улыбке, как дурачок, и что-то пил — хотя, похоже и не спиртное. Его хлопали по плечу. Дан Форрестер, уставший до предела, ушедший в себя и несчастный. К нему не приставали. Его превозносили, его благодарили. И не мешали ему пребывать в том настроении, в каком ему угодно. Хочет — пусть веселится, хочет — пусть тоскует. Волшебники вольны вести себя так, как им нравится.

Многие отсутствовали. Может быть, они погибли, может быть до сих пор заняты погоней. А может быть, они сами спасаются бегством, все еще не поняв, что никто их не преследует. Победители слишком вымотались, чтобы задумываться — где отсутствующие. Гарви разыскал Маурин, подошел к ней. Они не ощутили страсти друг к другу — лишь бесконечную нежность. Они взялись за руки, словно дети.

Это не было празднеством. Уже через считанные минуты все разговоры прекратились. Люди падали в кресла и засыпали. Некоторые находили в себе силы уйти домой. Гарви уже ничего не ощущал. Ему нужно было лишь одно — отдохнуть, поспать, забыть обо всем случившимся сегодня. Ему приходилось видеть подобное прежде, во Вьетнаме, так происходило с солдатами, вернувшимися с патрулирования. Но на своей собственной шкуре он такое ощутил впервые. Все силы иссякли, полная эмоциональная опустошенность, ты не чувствуешь себя несчастным, и еще способен на какие-то действия, на короткие моменты — чтобы добраться до кровати. Гарви устал, как никогда в жизни.

Он проснулся и вспомнил: победа. Подробности забылись. То, что снилось, было как въяве и перемешалось с тем, что действительно произошло за последние несколько дней. И воспоминания обесцвечивались, ослабевали, как обесцвечивается и ослабевает то, что увидел во сне. Осталось лишь одно слово: победа!

Он лежал в гостиной, на полу. На ковре и накрытый шерстяным одеялом. Он понятия не имел, как оказался здесь. Вероятно, он беседовал с Маурин и просто упал на пол. Все было возможно.

Дом был заполнен звуками, двигались люди, плыли запахи приготовляемой пищи. Гарви смаковал это: звуки, запахи, ощущения того, что он — жив. Серые облака за окном казались ему чем-то бесконечно сложным, он рассматривал их в деталях, облака ярко светились, сверкали, как лучи солнечного света. Памятные подарки и призы, развешанные по стенам, представляли собой настоящее чудо, их хотелось разглядывать, изучать. Каждое мгновение жизни — бесценно. И бесценно то, что несет с собой понимание того, что ты жив.

Постепенно это ощущение ослабело. Он почувствовал, что отчаянно голоден. Он встал и увидел, что гостиная похожа на поле битвы. Люди лежали там, где их свалила усталость. Некоторые продержались, чтобы расстелить одеяла — и отключились. Гарви набросил свое одеяло на Стива Кокса, который свернулся калачиком от холода. И вышел из комнаты — туда, откуда плыли запахи завтрака.

Комната была залита ярким солнечным светом. Маурин Джеллисон смотрела, не веря. Ей было страшно встать с кровати. Может быть, этот яркий солнечный — лишь сон, а ей хотелось, чтобы этот сон продолжался. Наконец Маурин убедила себя, что не спит. Это ей не снится. Солнце светило в окно — желтое, теплое и яркое. Судя по высоте, уже больше часа. Маурин откинула одеяло и ощутила на себе солнечное тепло.

Наконец, она окончательно проснулась. Ужас, кровь и усталость, подобная смерти. Воспоминания о происшедшем вчера мчались, словно со слишком большой скоростью прокручивали кинопленку. Страшное утро: защитники Твердыни должны были держаться, и постепенно отступать, но медленно; пусть Братство займет долину, но ни в коем случае не холмы. Постепенное отступление, так, чтобы врагу не стал ясен план сражения. И собственным солдатам нельзя было объяснить план сражения, поскольку они могли попасть в плен. И, наконец, угроза паники, когда защитники Твердыни могли обратиться в бегство.

— Если побежит кто-то, за ним побегут и остальные, — сказал Эл Харди. — Из донесений Рэнделла картина вырисовывалась вполне ясная. Их командир воюет, как по учебнику. Мы тоже будем воевать, как по учебнику — но лишь до определенного момента.

Задача заключалась в том, чтобы удержать за собой возвышенности. Армия братства должна была, заняв долину, оставаться на низменностях. Нужно было впустить врага в долину и дождаться, пока большая часть войска Братства переправится через реку. Как добиться того, чтобы фермеры продолжали драться, чтобы они не начали отступать без приказа? Харди выбрал простейшее решение.

— Если вы будете там, — сказал он, — и если вы не побежите, большинство из мужчин тоже не побежит. Они все же мужчины.

Это решение возмутило Маурин. Но уже не было времени читать нотации Элу Харди. И, в конце концов, он был прав. Все, что Маурин должна была делать, это — держаться, не падать духом. Быть смелой. Для того, кто не знал, как ей хочется жить — это бы показалось простым делом. А ей и действительно не очень хотелось жить — пока она не оказалась под огнем. И тогда все стало гораздо менее ясным.