Но когда ближе к вечеру они приблизились к землям монастыря Святой Хильды, погода неожиданно наладилась, все вокруг осветилось янтарными закатными лучами, многоголосо защебетали птицы.
Солнце плавно садилось в пелене шафрановых облаков. Повсюду расстилались заливные луга фенленда с редкими купами деревьев — солнечный свет окрасил их роскошную летнюю зелень в бронзу, а тени приобрели фиолетовый и темно-синий вечерние тона. Вода, стоявшая в небольших озерцах среди зарослей, сверкала серебром и испускала сияние.
— Как прекрасен мир Господен! — невольно восхитился один из спутников Милдрэд.
Да, в таком мире хотелось жить. Но Милдрэд промолчала и упрямо послала шенкелями вперед свою усталую лошадь.
Наконец показался монастырь Святой Хильды. До путников долетал колокольный звон вечерней службы, светлые стены обители розовели в закатном зареве. Милдрэд на миг остановилась и, заслоняясь рукой от бивших в глаза лучей, стала смотреть на монастырь. Эта обитель процветала под покровительством ее родителей, вон и эту легкую четырехгранную колоколенку с красивыми продолговатыми окнами возвели благодаря их помощи. Скоро Милдрэд найдет там успокоение. Добрая мать Отилия не посмеет отказать дочери своих дорогих друзей в ее желании вступить в сонм проживавших там сестер.
Однако когда они встретились, настоятельница весьма удивилась, прознав о намерении гронвудской леди.
Они беседовали в уединенном покое аббатисы, мать Отилия восседала в высоком кресле, а Милдрэд расположилась у ее ног, опустив голову и умоляя внять ее просьбе.
— Наш род много сделал для сей святой обители, матушка. Я богата и внесу немалый вклад за свое поступление. И буду послушной и смиренной, ибо хочу укрыться тут от мира со всеми его тревогами и горестями. Разве вы откажете мне в такой просьбе?
Она посмотрела на аббатису. Голова молодой женщины была непокрыта, светлые волосы были уложены сзади тяжелым узлом, но в пути они растрепались, и несколько прядей волнистыми струйками ниспадали вдоль бледных щек, глаза от усталости посветлели, и в полумраке казалось, что от них исходит голубое свечение.
Обычно кроткое лицо преподобной Отилии сейчас казалось замкнутым.
— Да, дитя, тебе выпал нелегкий удел. Ты так страдаешь! Да поможет тебе пресвятая Богородица.
Она перекрестилась, и Милдрэд последовала ее примеру.
— Я знаю, что ты много пережила, — продолжала настоятельница. — И вижу, в каком горестном состоянии ты приехала сюда, ища спасения и желая успокоиться. Но я знала тебя с детства, Милдрэд, знаю, какая ты сильная, несмотря на кажущуюся хрупкость. И однажды… Пойми, дитя, чтобы уйти от мира и стать одной из сестер Христовых, ты должна чувствовать к этому призвание. Если же тебя побуждает отчаяние, то это плохой поводырь для того, кто становится на стезю духовной жизни.
— Я уже все решила, матушка! — твердо сказала молодая женщина и вдруг вспылила: — Почему вы так говорите со мной? Я пришла сюда, ибо это единственное убежище, где я смогу залечить свои раны. И монастырю Святой Хильды даже выгодно, если я стану одной из сестер. Вы разве не поняли, что со мной ваша обитель получит земли и богатства, сможет разрастись и прославиться? Конечно, большинство моих владений останутся в управлении ордена Храма, но и вам ведь немало перепадет.
Милдрэд говорила резко. Она была утомлена дорогой, она надеялась найти тут понимание и заботу, а не слушать разглагольствования о призвании — быть или не быть ей монахиней. Воистину мать Отилия святая, но она глава монастыря, а значит, должна понимать свою выгоду.
Настоятельница вдруг поднялась и приказала молодой женщине следовать за собой. Они прошли в монастырскую церковь, где уже закончилась служба и было темно, только у входа горел в подставке факел. Настоятельница взяла его и шагнула в боковой придел, осветив находившиеся там гробницы.
— Смотри. Мало кто имел честь быть похороненным под этим сводом. Но твоя родня удостоилась этой милости. Видишь? — Она приблизила факел к гладкой плите могилы с выбитым на ней крестом в круге. — Тут покоится твоя бабка Милдрэд, в честь которой тебя и нарекли. Она была младшей дочерью короля Гарольда Годвинсона, последнего правителя саксов. А здесь, — теперь она указывала на ближнюю гробницу, где виднелось каменное изваяние женщины с молитвенно сложенными руками, — покоится моя дорогая подруга и твоя мать — Гита. Ты — их продолжение. Но теперь ты решила уйти от мира, ты, последняя из рода Армстронгов. Неужели ты думаешь, что прервать столь давний и прославленный род будет достойным поступком?
Милдрэд смотрела на изваяние матери. Та была изображена в покрывале, укутывающем ее голову и плечи, но если складки его были выполнены с редкостным мастерством, то в самом лице дочь не видела сходства с живой Гитой. И все же оно было прекрасно. Милдрэд заплакала, глядя на него.
— Мой род не прервется, матушка, — произнесла она сквозь всхлипывания. — У меня есть сын. Я же… Поймите меня, я не могу остаться в миру, ибо мои прегрешения таковы, что мне следует замаливать их денно и нощно.
— Помнится, у тебя был жених, который очень любил тебя? — негромко спросила мать Отилия.
Милдрэд резко замотала головой, отчего ее волосы еще больше растрепались.
— Я не могу выйти за него! Он сам не захочет брать меня в жены, когда все обдумает. Да и не позволят ему. Отныне Артур стал очень важным человеком, у него высокие покровители, его ждет прекрасное и достойное будущее, какое он вполне заслуживает. Я же буду только помехой на его пути. И однажды он сам поймет, что поступил опрометчиво, связавшись с обесчещенной женщиной. Шлюхой принца и короля. Да, да, матушка, я была любовницей их обоих, и об этом многим известно. Я родила внебрачного ребенка от принца. Захочет ли такой, как Артур, воспитывать дитя человека, который слыл чудовищем, смерть которого принесла всем в Англии облегчение. Нет, преподобная мать, я предпочту сохранить в памяти только то светлое, что было между мной и Артуром. И не хочу дожить до часа, когда его глаза станут холодными и презрительными, когда он поймет, что покрыл свое славное имя позором, связавшись со мной. Поэтому прошу, помогите мне принять единственное достойное в моем положении решение, помогите уйти от мира, успокоиться и окончить дни в этой тихой обители.
Аббатиса была невысокого роста, хрупкая, как ребенок, но в лице ее читались твердость, мудрость и понимание. Она ласково погладила Милдрэд по щеке.
— Молись, дитя мое. Ведь для того и дарована нам молитва Господня. И нет такого греха, какой Господь бы не простил человеку, ежели тот искренне и глубоко раскается.
