О Дэнни ДеКарло: “Как бы вам понравилось заполучить этого типа в качестве зятя? Что бы вы сказали, если ваши дочери встречались бы с ним?”
О Виржинии Грэхем: “Как бы вам понравилось иметь такую гостью на Рождество? Сначала вам пришлось бы спрятать столовое серебро.
Мистер Буглиози смеется. По крайней мере, я не усыпил его”.
Все выступление Шиня уместилось на 38 страницах стенограммы.
Ирвинг Канарек, выступавший вслед за ним, заполнил 1182 страницы.
По большей части Канарек игнорировал мои доводы против Мэнсона. Скорее нападая, чем обороняясь, он обрушил весь свой гнев на два имени — Линды и Текса. С кем Линда Касабьян спала сразу по прибытии на ранчо Спана? Ради кого она выкрала пять тысяч долларов? Кого она сопровождала на Сиэло-драйв? Чарльза “Текса” Уотсона. Самое логичное объяснение совершенным убийствам — одновременно и самое простое, заявил Канарек. “Виной всему любовь девушки к парню”.
Что же до своего клиента, то Канарек обрисовал его как миролюбивого человека, чьим единственным грехом (если таковой и имел место) было то, что Чарли проповедовал и практиковал любовь. “Видимо, люди, выдвинувшие эти обвинения, просто хотят засадить Чарльза Мэнсона за решетку по какой-то нелепой причине; мне кажется, их не устраивает его жизненный стиль”.
Многие из заявлений Канарека казались мне не заслуживавшими комментариев по той простой причине, что казались смешными, — тем не менее я сделал немало записей во время выступления Канарека. Ибо он вселял вместе с тем и мелкие сомнения, которые, если их не опровергнуть, могли вырасти в большие, когда присяжные удалились бы на совещание.
Если целью Мэнсона было развязать войну черных и белых, почему же после второй ночи он прекратил попытки? Почему не было и третьей ночи, и четвертой?.. Почему обвинение не пригласило сюда Надера, и полисмена с пляжа, и человека, чью жизнь Линда якобы спасла?.. Неужели мы должны поверить, что при помощи кошелька, найденного кем-то в сливном бачке, мистер
Мэнсон рассчитывал начать межрасовую войну?.. Если Текс толкал машину Парента прочь от ворот усадьбы Тейт, тогда почему на ней не были обнаружены отпечатки его пальцев?
Несколько раз Канарек именовал судебный процесс “цирковым представлением" — эта ремарка неизменно вызывала крайнее неодобрение судьи Олдера. Он прервал также Канарека, уже без моего вмешательства, когда тот объявил, что обвинение скрывало улики. “В ходе слушаний по делу я не заметил никаких признаков того, чтобы кто-то из присутствующих пытался что-либо скрыть”, — заметил Олдер.
Ближе к концу второго дня выступления Канарека судья Олдер сказал ему, что присяжные утомлены и могут уснуть. “Право, я вовсе не собираюсь учить вас выступать в суде, — сказал Олдер, когда стороны собрались у судейского стола, — но хочу предостеречь: возможно, вы оказываете своему клиенту не лучшую из услуг, чрезмерно затягивая это свое выступление…”
Канарек говорил и третий день, и четвертый.
На пятый день присяжные передали приставу записку, в которой просили принести для них “НоДоз”[193] — и снотворное для мистера Канарека.
На шестой день Олдер предупредил Канарека: “Вы злоупотребляете своим правом выступать точно так же, как ранее злоупотребили практически всеми имеющимися у вас правами… Существует точка, мистер Канарек, когда выступление одной из сторон уже перестает быть выступлением, а превращается в недостойную выходку, в настоящий обструкционизм… Ваше уже приближается к этой точке”.
Канарек же продолжал говорить еще целый день, прежде чем заключить свою речь объявлением: “Чарльз Мэнсон не виновен ни в каком преступлении”.
Несколько раз на протяжении выступления Канарека Мэнсон прерывал его ремарками из своего закрытого помещения. Однажды он закричал, достаточно громко, чтобы его услышали присяжные: “Да сядь ты уже! Только хуже делаешь!”
Во время одного из полуденных перерывов в заседании Мэнсон попросил о встрече со мной. Несколько прежних его просьб я отвергал, отвечая, что поговорю с ним, когда он сядет на место свидетеля, — но на сей раз я все же решил выяснить, что ему нужно.
И был рад, что согласился на встречу, потому что у нас с Чарли состоялся тогда один из наиболее информативных разговоров: Мэнсон четко описал мне свои чувства к трем девушкам-соответчицам.
Мэнсон хотел прояснить для меня несколько неверных определений. Одним из них было мнение Фитцджеральда, что Чарли представляет собой “правофлангового хиппи”. Лично мне это описание показалось, по крайней мере отчасти, верным, но Мэнсон посчитал иначе. Он никогда не считал себя хиппи, сказал мне Чарли. “Хиппи не любят истеблишмента, поэтому они отходят в сторонку и формируют собственный истеблишмент. Они ничем не лучше всех прочих”.
Он не хотел также, чтобы у меня создалось впечатление, будто Сэди, Кэти и Лесли были лучшими в его стаде. “Я трахал таких девчонок, рядом с которыми эти показались бы мальчишками”, — заявил Чарли.
Почему-то для Мэнсона было крайне важно, чтобы я поверил в это, и он добавил новый штрих: “Я очень самолюбивый человек. Мне абсолютно наплевать на этих девиц. Я только ради себя и стараюсь”.
“Ты когда-нибудь говорил им это, Чарли?” — спросил я.
“Конечно. Спроси у них сам”.
“Тогда почему они делают ради тебя то, что делают? Почему они готовы пойти за тобой куда угодно — даже в газовую камеру Сан-Квентина?"
“Потому что я говорю им правду, — ответил Мэнсон. — Другие стараются их надуть, говорят им: “Я люблю только тебя, больше никого”, и прочее дерьмо. Я же честен с ними. Я говорю им, что я — самый эгоистичный парень на всем белом свете. Так оно и есть”.
Однако Чарли постоянно повторял, что способен умереть ради своего брата, напомнил я ему. Разве это не противоречит эгоизму?
“Нет, потому что это тоже эгоизм, — поправил меня Чарли. — Никто не захочет умереть за меня, если я не скажу, что умру ради него”.
Меня не покидало ощущение, что Мэнсон наконец говорил со мною откровенно. Ради Чарли девушки — Сэди, Кэти и Лесли — были готовы убивать, даже отдать за него свои жизни. Самому же Мэнсону до них вообще не было дела.
Максвелл Кейт вообще не присутствовал при даче свидетельских показаний — и все же именно он, выступая в защиту Лесли Ван Хоутен, говорил убедительнее остальных адвокатов. Он также рискнул сделать то, на что не отважился ни один другой защитник: он свалил всю вину на Чарльза Мэнсона, хотя и сделал это весьма осторожно.
“Стенограмма суда вновь и вновь подчеркивает одну простую истину — девушки на ранчо, все как одна, верили в божественность Мэнсона; они действительно в это верили.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
