или серебристый. А этот выбрал цыплячий.
Дорогой Константин говорил мало. Об убийстве сестры не распространялся. Сказал только: «У нас случилось большое несчастье, и Лева первый испытал его на себе». — Сколько лет вашему племяннику? — спросила Нина.
— Четыре года.
— Как его самочувствие сейчас?
— Мы вызывали врача, он его осматривал. Сказал, что физически Лева здоров. Но с ним что-то неладно. Он все время молчит, слова от него не добьешься. На нас реагирует странно, будто не узнает никого. Даже есть отказывался, сейчас вроде начал. Большего, к сожалению, я сказать не могу. Я ведь все время вне дома. Домашние вам расскажут.
Это была его самая длинная фраза за весь путь. Миновали МКАД, вот позади остался поворот на Внуково. Внезапно их машину с ревом обогнал мотоциклист. Константин прибавил скорость, и через минуту они поравнялись с мотоциклистом. Нина увидела фигуру мотоциклиста, затянутую в кожу, увенчанную шлемом — черным с красными полосами. Константин глянул на этот шлем, на сам мотоцикл и внезапно тихо сквозь зубы выругался.
Потом началось что-то странное — мотоциклист снова с ревом вырвался вперед, но они мгновенно нагнали его, причем ценой весьма опасного маневра, подрезав идущую впереди «Газель». Игра в догонялки продолжалась до самого поворота на Калмыково. Свернув, Константин резко набрал скорость, снова догнал мотоциклиста и буквально принудил его съехать на обочину и остановиться. Выскочил сам. Нина прильнула к окну: она ничего не понимала.
— Я сколько раз говорил, дрянь, чтобы ты не смела садиться за руль! — крикнул Константин мотоциклисту.
Тот медленно стащил шлем. Светлые мелированные волосы рассыпались по плечам — это была девушка, совсем еще юная, лет шестнадцати.
— Прав у тебя нет, ездить не умеешь. — Константин подошел к ней вплотную. — Разобьешься в лепешку!
— Не смей орать на меня. — Девушка прижала шлем к груди. — Я у тебя разрешения спрашивать не обязана, понял?
— Не обязана? Дрянь! — Он с размаху влепил ей звонкую пощечину. — Ах не обязана? Отцу нервы вечно мотала. Но я не он, я тебя мигом выучу, как себя вести!
Нина замерла: она была поражена этой сценой. Она даже и не подозревала, насколько бы сейчас была поражена видом разгневанного Константина Марья Антоновна Сквознякова, всего час назад за столиком ресторана упрекавшая его в мягкотелости и благодушии.
— Кончай рюмить, садись давай. — Константин вырвал у всхлипывавшей от боли и обиды девушки шлем и буквально напялил ей на голову. — Пошла домой на самой малой скорости, ну!
Мотоцикл тихо тронулся вперед. Константин вернулся за руль, он тяжело дышал.
— Это моя сестра, — буркнул он, видимо, чувствуя, что сцену с затрещиной надо объяснить. — Зовут Ириной. Совсем от рук отбилась, все драйвить лезет, шкуреха!
Мотоцикл тащился еле-еле. Потом протестующе взревел, прибавил газа и был таков.
Этот мотоцикл — уже без его лихого седока — Нина увидела за воротами дома, когда они въехали во двор. Было уже совсем темно. И в этой чернильной темноте выделялись несколько ярких световых пятен — освещенные окна, фонарь над крыльцом и фары «Мерседеса». Ирины Нина не увидела. На ступеньках дома, явно встречая их, стояла полная статная женщина, кутавшаяся в пеструю шерстяную пашмину. На вид ей было лет сорок пять. Лицо ее — спокойное, ухоженное — хранило следы былой красоты. Густые светло-русые волосы были собраны сзади в тугой узел. В ушах поблескивали длинные серьги — явно дорогая бижутерия.
— Здравствуйте, доктор, — приветствовала она Нину. — Ой, какая вы молодая. А я-то думала, привезут нам сюда какую-нибудь профессоршу кислых щей.
— Это Нина Георгиевна, — сухо сказал Константин. — А это вот Варвара Петровна наша. Вы бы, Варвара Петровна, лучше за своей дочерью следили. Я сколько раз повторял: Ирке садиться на мотоцикл запрещаю. Она разобьется. Вам что, мало того, что у нас тут? Еще одной беды "отите?
— Костя, но что я могу, она же меня не слушает. — Варвара Петровна покачала головой. — Ираклий ей тоже сколько твердил: нельзя, нельзя. Я уж просила его, чтобы он, когда мотоцикл тут свой ставит, гараж от нее запирал.
— Устройте доктора, покажите ей ее комнату, — распорядился Константин. — Лева как?
— Спит. Я заглядывала к нему дважды. Спит спокойно. Вас, значит, Нина Георгиевна зовут? — Я бы хотела сразу увидеть мальчика, если позволите, — сказала Нина.
— Я же говорю: он спит. — В голосе Варвары Петровны прозвучала жесткая недовольная нотка. — Сейчас уже девять, не будить же его. Он потом спать никому не даст. Завтра утром увидите своего пациента. Прошу, проходите в дом.
Константин вернулся к машине.
— А вы разве уезжаете? — спросила его Нина.
— Мне надо поехать к жене. Она у родителей сегодня. Мы приедем позже. — Он нехотя снизошел до объяснений.
«Мерседес» цвета желтка развернулся, освещая фарами ели, выстроившиеся вдоль парковой дорожки.
— Сегодня они уже не приедут. Завтра ведь похороны, — сказала Варвара Петровна. — Из Москвы сначала сюда, потом на кладбище — концы дай бог. Нет, завтра прямо туда поедет — это уж точно со своей-то… Вы, Нина Георгиевна, располагайтесь пока тут, в гостиной. Я наверх поднимусь, взгляну, все ли в вашей комнате приготовлено.
Она оставила Нину в просторном зале внизу, на первом этаже. Со стен пялились чучела зверей. В камине догорали дрова. Нина прошлась по ковру. Толстый ворс глушил шаги. В доме было тихо.
Она окинула взором стены. Как же все-таки вышло, что она очутилась здесь? Кто они — эти Абакановы-Судаковы? Кто эта женщина — Варвара Петровна? Константин назвал Ирину сестрой, а ей сказал «ваша дочь» — как же это понять? И кто, по какой причине убил другую его сестру — там, на дороге, далеко отсюда? Она представила себе лицо Константина — типичный «яппи» из обеспеченной семьи. Сытый, привыкший вкусно есть, не отказывать себе ни в чем, командовать. Эти пухлые розовые щеки, этот складчатый затылок. Лет тридцать всего, а плешь уже просвечивает, отсюда и стрижка короткая. И живот пивной растет. Нет, Константин был ей явно не симпатичен. Грубый, сестру бьет прилюдно.
«И ничего удивительного, — подумала Нина неприязненно. — Он же внук этого Ираклия Абаканова, про которого по всем телеканалам трубят, что он был чудовище».
В камине внезапно что-то громко треснуло, и ярко вспыхнул огонь. Блики его упали на противоположную стену, и Нина увидела на ней портрет. На нем был изображен военный в парадном генеральском мундире сталинской поры: золотые погоны, иконостас орденов на широкой груди. С портрета на Нину глядел в упор очень красивый брюнет лет сорока. У него было белое матовое лицо, широкие скулы, упрямый подбородок. В темных глазах с
